April 11th, 2005

Хорошо...

Москва-Питер?

Не едет ли кто-нибудь завтра-послезавтра в СПБ? Надо передать хорошему человеку один очень важный документ.
Реакцию - в комментах, или по тел.: 8-910-4123473
кукушкина

И впрямь непорядок.

Муж и господин, придя с работы пьянее бочки джина, произнёс тоном "кто в доме хозяин я, или тараканы?": - Почему у нас такой бардак? - и предложил развестись. Я не успела и обрадоваться как следует, как он передумал, потребовал разгрести диван и пал спать аристократическим ликом вниз. А я что - я разгребаю. Три пары его джинсов - двое грязных, одни чистые; три рубашки - та же пропорция. две жилетки (угадайте с трёх попыток, чьи), девять разных носков (из них два моих); семь книжек, читанных угадайте кем за последние десять дней, убийственного веса папка с сидюками и ещё одна - с документацией; ручки-карандаши-маркеры-зубочистки-квитанции-жевачки, ключи-сигареты вывалившиеся из карманов угадайте кого.
Нет... Замалчивать не буду - два моих платья и один бюстгальтер - беленький, без глупостев, на косточках, там таки тоже были.
Хорошо...

Мой календарь. Продолжение:

1978.
Школа - нечто мимоходное - в моём классе вся детсадовская группа полным составом, все клички давно придуманы, парии и герои найдены, женихи и невесты поделены. На уроках - книга лежит под партой - в щель видно полторы строки, на продлёнке - на парте. Уроки я делаю на широком подоконнике коридора во время большой перемены. Дважды в будни и утром в воскресенье есть счастье акварели на шершавой бумаге и на коричневых обоях в полустёртых разводах старой позолоты, туши на маленьких чуть шероховатых листах, гуаши на ватмане, темперы на мешковине, мозаики, настриженной из иллюстраций в "Огоньке" - на чём придётся - пестрые квадратики намертво приклеены к юбке и колготкам, рваной газеты, превращающейся в лёгкое папье-маше. К Новому году строим чудовищную голову для Руслана и Людмилы - назатыльная сетка шлема - тряпка, вымазанная рыбьим клеем и засыпанная слюдой - мы вываливаемся в слюдяной чешуе и сверкаем, как выводок Ихтиандров. Из остатков великаньей бороды я делаю себе парик и крашу его чёрной гуашью, расшиваю блёстками чёрные чешки, потрошу чемодан со старой одеждой, тайком отпарываю искусственную розу от маминого платья - второй такой веснушчатой Кармен не видел свет, хотя потолще, несомненно, были.
1979.
Всем детям полагается хотеть собаку. Конечно, я хочу собаку. Какой-то месяц качественного нытья и - в комнате, где серебряными призраками мечутся две, нет - три, четыре? собаки, мы выбираем ЕГО. У него чёрные уши и длинная родословная. Конечно, его надо назвать Бимом - все рыдают над фильмом. Какой Фальк? Почему Фальк? В этом году вообще надо называть на "Д". Чёрт с тобой, будет де Фальк, но гуляешь сама!
Конечно, я гуляю сама. Мозги к родословной не прилагаются, но есть мягкие уши, брыли, бахрома на брюхе и оперившийся хвост. Нет ничего прекрасней настоящего английского сеттера в помойке. Он нервный, ласковый и абсолютно всеядный. Для обуви прибивается полка, пониже шляпной. Он мочит уши в супе, и мы пристёгиваем их на макушке бельевой прищепкой, обмотанной ватой. Он не боится машин, и я то и дело уношу его с дороги на плечах, как добрый пастырь агнца. В середине лета к нам заходит бывший хозяин, сначала один, потом с приятелем, хвалит нас и пса, проверяет наработанность команд - и осенью перекупает Фалька - охотничий пёс - не игрушка. Меня никто не спрашивает.
Хорошо...

Мой календарь. Продолжение:

1980.
ОЛИМПИАДА. В школе требуют успехов в учебной и внеклассной деятельности. В учебной мне дальше уже некуда, но с внеклассной я расстаралась - на продлёнке, угнав у школьного дворника тележку-платформу, мы прикатили её ко мне во двор и в тридцать пар рук загрузили сплющенным в консервную банку "Жигулёнком" дяди Олега - первое место по сбору металлолома было обеспечено. Вечером отец наблюдал лицо соседа, и ещё дня три мы переглядывались и хихикали.
Юга сказала, что больше не может видеть медведей, что ей ещё судить сто миллионов медведей на конкурсе рисунков на асфальте, и все, любящие медведей, могут идти к Шишкину. На весь 80-год олимпийский мишка персона нон грата в нашей студии, но я всё равно могу нарисовать его с закрытыми глазами.
Нас выставляют из старой студии - теперь есть новый Дворец - низкий, серого бетона, с огромными окнами, из которых немилосердно дует, с круглой башней обсерватории. На башне фигуры Галилея, Коперника и Бруно, а над ними здоровенный Гагарин со спутником - из окна студии нам видно белое от голубиного помёта плечо Галилея. Фойе внизу торопливо выкладывают смальтой, мы крадём её горстями, наши карманы полны грубыми тяжёлыми кубиками огненного, пурпурного и золотого стекла. А ещё - мраморные бруски - длиной в ладонь, искрящиеся на спиле, как сахар.
Появляется "олимпийской мороженое" - вафельный стаканчик прикрыт бумажкой с пятью кольцами, над мороженым - жёлтая кремовая розочка, её "стебель" доходит почти до дна стаканчика.
В сентябре мы пьём чай на кухне, у открытого окна, осы лезут в тарелку с постным сахаром. Топот на лестнице, вбегает сын соседа: - Тётя Света, отец повесился!
Мама возвращается через час, когда уже приехали скорая и милиция: - Сняла. Поздно.
На поминки у нас занимают табуретки и стулья - приехало много старух в чёрных платках. Гроб стоит во дворе, тётя Валя с прикрытой чёрным кружевным шарфом высокой причёской сидит в изголовье, как идол из моей книжке. То одна, то другая бабка заводит высоким длинным криком: - О-о-ой! Ва-ань, на кого ж ты нас оставил? Лысина дяди Вани жёлтая, и блестит, как пластик. Год назад он чуть не замёрз в сугробе - до крыльца его дотащила собака