January 11th, 2010

кукушкина

тепло ль тебе, девица?

С часа до пяти утра, а потом с восьми по сейчас весело писала параллельно три статьи. В два (примерно) ворд ушёл на быстренько погулять, а проснувшись восстановил одну из статей козямбрами, вместе со всеми натащенными для неё материалами. Назад в принцессу лягушка не расколдовалась. Выматерилась - и повторила. Даже несколько улучшила (Фрось, это таки были "Ширмы").
Пора вводить тег "я умницо и зайко". Ставить строго одновременно с "ксаночка-дура". Собственно, одно другое не исключает.
Только очень спать хочется.
А в 12 планёрка.
кукушкина

выброси ёлку...

я, сопя и чертыхаясь, бинтую ёлку поверх драной простыни малярным скотчем: - Главное, чтобы скотч не кончился раньше, чем я сделаю из неё правильную мумию.
Тишь: - Ага, а то недобинтуешь и будет у нас шататься по двору разгневанная зомбоёлка.

А пихтовым веткам всё пофиг.
кукушкина

Десять ангелов Мартенбурга. Картина.

Ещё один из наших с Тикки ангелов.Пора их отпускать:

Начало февраля. К вечеру сырую грязь присыпало мелкой белой крупкой - ни следа не осталось от роскошных сугробов Рождества. Сумерки, город опустел - все расходятся по домам, работа кончилась, завтра новый день, ну разве заглянуть доброму человеку в пивную, развеять зимнюю тоску. Отец Питер в последний раз осматривает церковь перед тем, как закрыть ее и пойти готовить ужин. Ханс провалился куда-то, с обеда его нет, а и был - толку с него мало. Смотрит невидящими глазами, мусор подмел - и сор с совка ссыпал мимо ведра, подсвечник взялся было чистить - и вот он, голубчик, так и валяется. Дров наколоть отец Питер его уж и не просит - не ровен час полноги себе оттяпает. Ну что ж, в прошлый раз все так же начиналось: не иначе как в голове у Голландца колокол забил - новую картину задумал. Убрав веник и совок и дочистив пару заляпанных воском подсвечников, отец Питер достает из кошелька у пояса ключ и смотрит на свою церковь - маленькую и уютную церковь Марии Тишайшей.

Collapse )
кукушкина

Десять ангелов Мартенбурга. Густав.

И сразу ещё один, девятый. Практически совсем Тиккин. Ксанка, говорит соавтор, можно в следующей книге у нас не будет ни одной кошки?
Итак:

Ледяная черепица обжигает подушечки лап. Два прыжка – и перемахнув от треугольного чердачного окошка к коньку крыши, Густав садится, обвив себя хвостом и спокойно осматривает вечерний Мартенбург. Предзимье затянулось. Серое сумрачное небо нависло над крышами, ржавый флажок флюгера охает и скрежещет над головой, по улице торопливо проходят крохотные человечки. В окнах мелькают неясные силуэты – люди ужинают, нежничают, подходят закрыть ставни, из труб кое-где поднимается дым. Пахнет холодом, съестным и обжитым. Густав жмурится и зевает. Все спокойно.

Вчера к ним опять приходила Война. Все кошки Мартенбурга боятся ее до дрожи, ни одна не смеет приблизиться. Густав отлично знает ее запах, ее старую дряблую плоть, которая не скрывает железной нечеловеческой вони. Так уж надо, чтобы она жила здесь, под бдительным присмотром медных кошачьих глаз. Малыши плачут, когда встречают ее, опрометью бросаются прочь, забиваются под бревна и прижимают ушки. От ее еды разит железом и смертью. Вон она ковыляет на площадь, красная юбка в сумерках кажется бурой, сегодня ее принимает доктор.
Collapse )