June 1st, 2011

кукушкина

Питер. короткой строкой

- И чего они привезли так мало "Босха"? - ругаюсь я.
- Решили, - что у нас своего хватает, - отвечает lenkao.
- Да у нас своего и нет совсем, - возмущаюсь я.
- Я имела в виду - "на улицах" - уточняет Ленка.
- О, да, на удицах и Босха, и Брейгеля...

Жадные, жадные испанцы, всего одна Ангиссола.
И Сурбарана мало, и Веласкеса.

Зато Гойю привезли прекрасного и разного - от нежнейшего, фарфорового, раннего "шпалерного", до безжалостного парадно-портретного.
После высокого хочется вещного, и мы едем на Уделку рыться в сэкондах. Я очень скромна - двое джинсов и две юбки для Тишь и всего один парчовый галстук для себя. Я скручиваю его рулончиком и сую в боковой карман рюкзака.

Мы идём в "Африку" - в правое ленкино ухо pinrat рассказывает о Париже, в левое я - о Праге.
-Нет, - говорит Ленка, - мне туда нельзя. Сначала детоксикация нужна, там для меня слишком благостно.

Босха и Брейгеля при этом на улицах как-то очень мало, зато на углу Невского стоит рекламирующий солярий человек-бутерброд - белозубый угольно-чёрный негр. На плакате написано "Я загорел в этом солярии".
- Представляешь, - говорит Пинрат, - все эти парижские негры зачем-то хотели меня дружить.
- Это у них охотничий инстинкт. Ну, представь, ты - простой негр, идёшь по Парижу, а навстречу - жирафик. Конечно, надо его подружить немедля.
- Да какой у них инстинкт, они французы в третьем поколении.
- Из четвёртого. Голос предков.
Говоря про негров, мы как-то незаметно оказываемся в "Африке". Там тепло и концерт за стеной и все свои и готовы делиться пивом и водкой.

Мальчики шалят - так, как обычно шалят наши мальчики лет с 16 и насколько сил хватит.
- Они когда-нибудь повзрослеют? - спрашивает Ленка у своей чашки чая.
- Не надо, - отвечает ей вместо чая Пинрат.
- Ну иногда-то они могут побыть нормальными людьми?
- Не надо, тебе не понравится.

Мы выходим из "Африки" в ночь, которой нет. Я совсем забыла, как выглядит полуночный Питер в последние дни мая - с серебряного неба падает редкий тёплый дождь, на серебряной воде качается чайка.
- Мяу, - ору я в небо и счастливо подпрыгиваю.
- Понаехала тут, - нежно говорит agaspher.

Пинрат стаскивает с меня капюшон: - Закуклилась тоже - нет никакого дождя!
Мальчики за разговором уходят вперёд, димкина косуха и кожаная бандана влажно блестят. Я смотрю им вслед, и радостно думаю, что наши хипповые мальчики, конечно, отращивают иногда к сорока пивное брюхо, но костяк у них у всех типовой и его хрен попортишь - юношеские спины, прямые плечи, узкие бёдра и длинные ноги.

У Пинрат есть "Дом, в котором..." - я начинаю читать его с того места, на котором остановилась в Праге. Пинрат отдаёт мне книгу - и я хожу с ней по Питеру, урывками читая в метро, в автобусе, за кофе, в билетной очереди. Иногда на ходу мне так остро хочется продолжить, что я сажусь на какой-нибудь подвернувшийся парапет и быстро читаю ещё пару страниц.

Возле Сенной я устраиваюсь читать в баре "Тамтам" - нам этнично и нарядно, но в их "Куба либре" рома не обнаружено.
Ленка утаскивает меня от них в кубинский кабак - у этих ребят с ромом всё хорошо. Бармен там - тёмный мулат с резким лицом.
- Красивый какой, - решаю я после третьей "Кубы..."
- Кожа плохая, - критикует Ленка.

До закрытия полчаса. Бармен вытаскивает танцевать девушку из гостей и мы с Ленкой безнадёжно теряем нить разговора. Он двигается, как марионетка, которую ведут сразу несколько человек.
- У него ноги короткие, - шёпотом утешает меня и себя Ленка.
- Когда так танцуешь - не важно, какие у тебя ноги, - не утешаюсь я.

Я уезжаю в два часа ночи. Она даже почти похожа на ночь.