_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет (oxanasan) wrote,
_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет
oxanasan

Categories:

Смиренно на суд приношу...

Я унеслась в Питер, так и не выложив в своём журнале плод наших совместных кофепитий у tikkey и с tikkey, рассказ, который родился из двойки мечей Таро, "Романа о Тристане и Изольде" Бедье и моего желания втащить хоть какую-то кошку в любую историю. Огрызки этого рассказа слышали уже все, вынужденные со мной общаться. Он наверное непропечён, недосолен и недоперчен, но если я не развяжусь с ним немедля - мы не закончим его никогда, поэтому ешьте так:

"Кошка, которая смотрела на королей"

...(казначейская запись): "В оплату работ бретонскому мастеру Бертраму, камнерезу, и подмастерьям его: 59 полновесных золотых и королевский перстень за халцедоновый гроб для Изольды, королевы Корнуэльса; 50 полновесных золотых и нарядное зимнее платье мастеру и всем подмастерьям за берилловый гроб для сэра Тристана, королевского племянника. А такожде дополнительно 40 золотых за тонкость и срочность работы".

Кошка

У них новое развлечение: столпились и восхищаются. И чего дивного - две холодные коробки, и они в них спрятаны, холодные, мёртвые, и давно мёртвые. Как ни мазали пахучим, а из-под него всё равно тянет гнилью. И Она теперь не так хороша, даже Маррк должен видеть, что пора её убрать, убрать скорей. А может, было бы правильней её съесть? Вот когда у меня был неживой котёнок, я его съела. И не потому, что бессердечная - просто теперь он во мне. Если у меня ещё будут котята - в каждом спрячется часть него. Хотя нет, я не хочу, чтобы в Марррке была часть неё. Кстати, это глупо думать, что имена людей для нас тяжелы. Некоторые ничуть не тяжелы - её имя мне просто было бы кричать, когда Самец, прикусив мой загривок, переминался неловко сзади: - И-из-у-о-лда-а! Имя Мальчика легко говорить, боднув лбом руку или потираясь носом, немного вопрошая: - Трристан? Но сладчайшее, короткое и лёгкое, глаза в глаза, придвигаясь всё ближе, запуская когти в полотно, и сквозь него чуть-чуть в кожу: - Маррк? Он засмеётся и упрекнёт - шутя, конечно шутя: «Да, милая, это твоё право, но не злоупотребляй». И я буду смотреть, дыша зрачками - широко-узко - пока его взгляд не станет сонным, потом веки сомкнутся, а когда он задышит тихо, я лягу рядом - там теперь моё место. Навсегда моё место.

Марк

Король Марк - старый Марк, играет в идиотское благородство, прикрывает глаза рукой, громко топает, прежде чем войти - эй, Изольда, я иду! Тристан - не пора ли расставить шахматы? Да застегнитесь же, дети мои, челядь пялится. У запруды скопилась жёлтая стружечная пена - опять сплавляли щепки по ручью? Да ушёл я, ушёл... Куда? Государственные дела, девочка, скучные, неинтересные, допоздна. Когда вернусь? Ты так заботлива, милая. Под утро, вероятно. Осторожнее, мальчик - тут кто-то просыпал муку.
Тристан, возлюбленный друг мой, все девы королевства готовы разжать колени ради тебя, почему тебе понадобилась моя жена? Изольда, правда, я старый дурак? Да, конечно, я помню-помню: корабль, жара, напиток - ты рассказала об этом всем через неделю после свадьбы, а через месяц даже мне. Все менестрели воют про напиток, тридцать претендентов на руку Бранжьены - в компенсацию за утраченную со мной девственность. Только я, кретин, не верю в напиток. Кто сказал: не верю в любовь? Отчего же, верю. Только почему любовь - непременно впопыхах задранная юбка, сведённые судорогой пальцы, и этот задыхающийся голос «пожалуйста... пожалуйста...», и ненавидящий взгляд поверх плеча - недаром я так громко вхожу в свои покои. Я топну ногой, и шарахну кулаком в стену, и закричу, срывая голос, и прогоню тебя, а тебя - отправлю на костёр. А лучше к прокажённым. Да бегите же оба, куда хотите, только оставьте меня в покое - но я зачем-то нужен вам, трезвый зритель в театре двух актёров и вы вновь обманете меня брошенным меж тел железом - смотри, король, как делит нас меч. И опять. И вновь. Я иду, громко топая, пиная вертящихся под ногами собак: Тристан, друг мой, вынь же короткий меч из тела жены моей и положи длинный меж вами. А я поверю, я, конечно, поверю в любви своей, глупый, доверчивый, необходимый вам Марк.


Кошка

Для охоты есть разные угодья. Есть, например, кладовки, где окорока свисают с потолка, где пироги на оловянном блюде прячут мясо в тестяной корке и ждут вечера - нынешнего или завтрашнего. Там полно моей дичи, сильной, злой добычи. Моя дичь ходит среди снеди, злобно шипит, если не удается украсть лакомый кусок, верещит от ярости, сражаясь со мной. Маррк говорит: «Я добыл знатного вепря!» или «Этот медведь был хорошим бойцом», а один раз сказал: "Та рысь едва не стоила мне жизни!". Мои вепри и медведи пируют в берлогах из позабытых пирогов, мои рыси раскачиваются, вцепившись зубами в кровяную колбасу. И я могу похвалиться - зубы моей добычи острее моих, мне тяжело нести её, я запрокидываю голову и кровь жертвы пятнает мой белый воротник. Сколько раз я бросала к Его ногам длинного расслабленного мертвеца - смотри, Маррк, какие розовые лапки, так похожие на руки ваших детёнышей, недурной вепрь? прекрасная рысь, Маррк? Однажды - да, глупо, я знаю, глупо - я бросила добычу поверх её одежды, мою глупость извиняла лишь юность и любовь, да. У нас здесь всё извиняет любовь. Маррк обнял её и сказал: «Не стоит сердиться. Это всего лишь Кошка». А стоило. Я хотела, чтобы Она сердилась. И я не «всего лишь кошка». Я Его Кошка, как Она его Лиса. Почему никто не видел, какая она лиса? Шерсть мягкая, как моя, и взгляд - так, сбоку. И пахнет - мускусом, мускусом и все вокруг душатся мускусом, и я моюсь, моюсь, моюсь - потому что не желаю пахнуть мускусом. Теперь можно будет мыться реже - нет больше мускусной Лисы.
И врала. Про Любовь - неважно, это их глупости, но Она врала и про мою добычу. Она не боялась их. Думаю, совсем не боялась. Думаю, Она бы легко убила, просто рукой, узкой, белой, в блестящих штуках. (Кольца, кольца... - ты же знаешь это слово, да его неудобно говорить, тогда скажи "перррстень" - так ведь легче?) Теперь рука у неё высохла, как лапа ящерицы, и кольца падали, когда её клали в ящик, и Маррк зачем-то подобрал одно.
А что он скажет теперь, если принести дичь и бросить у порога, к сапогам, возле постели - огромную, с бархатным серым брюхом, со страшными оскаленными клыками, с длинным шёлковым шнуром хвоста. "Этот медведь был хорошим бойцом, Марк!.." Улыбнётся ли он или вспомнит её визг и платье?

Ах, да, про охоту... Все шумно собираются, пахнут кожей, и мёдом, и брагой, пинками сгоняют этих невоспитанных тварей (и тут визга и лая!), подсаживают в сёдла дам, а потом будет "знатный вепрь", а кого-нибудь принесут на плаще с распоротым брюхом, но всё равно все веселы и три дня пьяны. А иной подвыпивший барон объявляет какую-нибудь глупость... мрм... "добуду оленя Королевы Фей"… и с шарфом дамы на рукаве скачет один неведомо куда. Пойду один, куда не знаю, добуду то, чего никто не видел. При мне никто не добыл ни одного оленя Королевы Фей. Но я думаю, тут не просто хвастовство. Я думаю - это Подвиг. Зимой, когда камин горит долго-долго и лучшее место на свете - Его колени, кто-нибудь обязательно рассказывает про это.


Когда я хочу ловить Оленя Королевы Фей (я не говорю "поймать"), я иду в одно укромное местечко. Там совсем темно, а свет приносит с собой только Маррк, раньше редко, теперь чаще. Там пахнет пылью, но это сверху, а внизу – металлом, и кровью, и ржавчиной чуть-чуть - это от меча. Еще один запах, солоноватый и вместе приторный, от этой глупой чашки. Пахнет давно убитым зверем и деревом от коробки с игрой. В юности я иногда прыгала прямо в центр доски, так чтобы чёрные и белые фигурки разлетались во все стороны, но теперь нет, уже нет. Деревом и серебром (а из-под него медью - тебя обманули, Маррк) - от ларца, но изнутри него ещё пахнет палёной тканью, и совсем чуть-чуть ТОЙ крысой.
Там тихо, но если сидеть в засаде, не двигая ни хвостом, ни лапой, а лишь чуть-чуть поводя ушами, можно услышать. Не писк, не шорох лапок, - там нет еды для моей дичи, ни корки от окорока, ни куска сыра - ну, может, один-два сальных огарка. Но волшебным оленям не нужна настоящая трава. Сначала я думала, Маррк запер их сюда, чтобы слушать, а теперь вижу -- чтобы помнить. Это хуже, чем слышать. Может быть, ему всё-таки надо было её съесть?


Бокал

Сестра моя Невеста умела петь песню Финикийских Бокалов. Песня зарождалась в ней исподволь, она росла и наполняла ее тело трепетом. Чудная, округлая и ликующая, Сестра моя Невеста вся подавалась навстречу волне этого песнопения, влажный пальчик Дитяти быстрее и мимолетнее описывал круги, касаясь ее уст, и вот в отдалении появлялась первая скользящая нота. Кольца звука опоясывали Сестру мою Невесту, судорогой пробегали по ней, и Песнь Финикийских Бокалов звучала все громче и грознее. Меня переполнял невыносимый ужас, когда страсть, овладевавшая моей Сестрой, достигала апогея. Я ненавидел нежные пальчики Дитяти за то, что они могли исторгать из нее такие невыносимые звуки: обещание мгновенной летучей смерти, вопль наслаждения, стон небывалой сладчайшей муки и ледяное дыхание Финикийских богов – вот какова была та песня. Иных песен моя Сестра не знала, а я не способен и на эту. Под жестокими и нежными пальчиками Дитяти я лишь сипло шелестел. Мое горло навсегда перетерли песок и морская вода. Я онемел навеки и жалею только об одном – что не оглох и не ослеп в ту же минуту, как нас извлекли из толщи вод и песка. Почему века, волны и песок не раздавили меня? Я никогда больше не услышу песню Финикийских Богов, и никогда не перестану ее слышать. Я вобрал ее в себя, как вобрал вкус и запах соленой горьковатой влаги. Слава Богам, никогда в меня не ударит не то что вино – простая водица; не наполняли меня, чтобы утолить чью-то жажду. Наверное, Раба Дитяти знала о том. Раба Дитяти отвергла меня. Ее белые персты, такие грубые по сравнению с безжалостными пальчиками Дитяти, повертели меня и вновь заперли в моем одиноком склепе. Даже искрящаяся влага Богов, побывав во мне, стала бы бесцветной солоноватой жижей, полной страха и песка. И я не могу петь.
Наверное, раньше, когда я был выдут и оценен впервые, я умел петь не хуже прочих, разве что, кроме Сестры моей Невесты. Я не помню, морская вода и зыбучий песок растворили во мне прошлое, все начинается с того, что жестокие пальчики Дитяти своевольно отворяют ковчежец, извлекают нас обоих из бархатной дремы и дерзко ставят на скамью. «Фу, -- кричит Дитя. --- Он совершенно не поет! Вот дурак какой!» И тогда я впервые слышу, как в недрах моей Сестры зарождается тяжелая и неотвратимая песнь Финикийских Бокалов.

Мать Дитяти – именно она определила нашу судьбу. Она узрела, что мы оба девственны, и велела замкнуть нас в тисовый ковчежец. Под страхом смерти Рабам запрещалось нас наполнять, но тогда я этого еще не знал. Ничьи губы не смели касаться наших уст, а если бы коснулись, гнев Матери был бы ужасен. Никому в голову не приходило ее ослушаться, и любопытство Дитяти не простиралось дальше исторгания Песни. Я думал, что мы с Сестрой – музыкальные инструменты, навроде дудки или арфы, которые рождены, чтобы источать звуки под перстами Рабов Дитяти и Матери. Но мы совсем не похожи на арфу и дудку, о, совсем не похожи.

Я и Сестра моя Невеста, мой близнец, похожий на меня во всем и превосходящий всем, мы лежали в ковчежце и не знали, что судьба подстерегает нас опять. Ковчежец покоился в темноте, и вдруг нашу тьму распахнули. Мы опять были на корабле. Мы, пережившие сотни лет в глубинах, мы, хрупкие и древние, древнее и драгоценнее перстней на пальчиках Дитяти и несоизмеримо древнее, чем острая полоска железа на боку Похитителя, мы вновь покорились. Сестра моя смеялась, когда на нее упал солнечный луч, а я молил о смерти и страшился, я не видел солнца, я не смотрел на пальчики Дитяти, я слышал огромный и мерзостный голос соленой воды. Пальчики Дитяти безошибочно выхватили из ковчежца тончайшую, отлитую из воздуха и льда Сестру мою Невесту, и Дитя поставило ее на стол подле шахматной доски и буро-золотого кувшинчика. Я оцепенел. Дитя не хотело услышать голос моей Сестры. Дитя занесло над ней кувшин – и в уста моей Сестры, Девственного бокала, хлынул терпкий пахучий напиток. Свершилось страшнейшее из кощунств. Сестра моя Невеста, Поющая песню Финикийских Бокалов как никто, Убереженная от алчных губ – и вот ее наполнили как обычную плошку. Стыд было видеть это. Но хуже всего то, что сестра моя ликовала. Я слышал, я чувствовал, как тонко звенит ее чистая душа, как горит и вспыхивает в ней густой напиток, как еле заметная рябь пробегает по маслянистой поверхности – это хохотала от счастья моя оскверненная, моя несчастная, обезумевшая сестра.

Я заледенел. Я молча лежал в ковчежце, забытый, обделенный, опозоренный позором моей Сестры Невесты, я видел, как Дитя поднесло к своим бесстыдным губам чистые уста моего близнеца. Я видел, как Похититель глотал питье, отнимая его у моей Сестры, и вновь пила Изольда. Я видел, как равнодушные и проклятые пальчики Дитяти разжались, и Сестра моя Невеста рассыпалась на тысячу осколков. Я видел это и слышал ее последний, счастливый вопль. Она была обречена с того момента, как ударило в нее терпкое колдовское питье, и никто не мог бы ее спасти.
Я слышал голос Дитяти: «Жалко, этот бокал так прекрасно пел!».
Белые персты Рабы Дитяти перетирали меня, осиротевшего в своем склепе. Я полон соленой воды. Я навсегда полон соленой водой и песком, никто не касался моих уст и никогда не коснется. Все равно я не умею петь.

Комментарий от кошки:

Бокал врет. От него за версту пахнет тем самым напитком. Как ни мыла его Служанка, как ни протирала – все равно этот запах не выполоскать. Король пил из него, это точно. И Она пила, нехотя, по обязанности, Ее запаха на стекле не осталось, но я-то знаю. Пила как миленькая, еще бы ей не пить!


Меч Тристана

Я гибну, плоть моя распадается и то, что зачавшая мою гибель сама уже мертва -- слабое утешение. Одна лишь капля её крови поразила меня отравой, меня, который пробовал столько крови – алой и тёмной, а голубой крови не бывает. Кровь густая и жидкая, насыщенная запахами железа и меди, родственными моему телу, горячая, гасящая на мгновение мой злой синеватый блеск, стынущая над ним, как драгоценная смальта в фибуле Второго Владыки, совсем мёртвая, засыхающая тусклой бурой отравой – проклятье, теперь я знаю это, а раньше не знал, потому что меня вытирали – о рыхлую землю, о траву, о плащ убитого, о собственный плащ, коли у убитого не случилось плаща, о волосы – о них тяжело вытереть начисто. Но, может быть, Её волосы исцелили бы меня, как, говорят, я могу исцелить рану от моего лезвия. Всего одна ядовитая капля, но гладкая сталь уже подменилась шершавой чешуёй, подобной коже прокажённых, которым Её отдали. Владыка обнажил меня, и я спас – Её и Его. Прокаженные сбились в кучу, плевались, сипели и размахивали дубьем. Изольда в страхе кричала, и Владыка кричал, но от ярости и гнева. Что против меня их посохи, дубины и дряблая, надорванная болезнью изнутри плоть. Я бы дорвал её снаружи – милосерднее, чем Бог, быстро и чисто. Я не боялся их гнилой крови, как боялась она, но знай я свое будущее, что бы сделал? Обвился бы змеёй вокруг его запястья? Раскалил рукоять и сбежал из ладони? Мои жар и гибкость остались в кузне Пять Владык назад, и Шестого не будет, пусть Пятый бросил меня здесь, я кляну только Четвёртого. Скверный Владыка со слабыми руками, бравшимися за слишком многое, что бы о нём ни говорили. Я столько раз спасал Его, а он унизил меня – моё ли дело рубить сушняк и резать лапник? Кинжал пил кровь кроликов и оленя, мне же не досталось ни капли до этой, последней, вытекшей из Её руки.

Они катались по траве и по её зелёному плащу, и свивались, словно серебряные змеи на моём эфесе, дрожали, как дрожат умирающие, и кричали, как не кричат раненые, и это было прекрасно как бой, где противники равны, и я пожалел, что мне нет места в этом бою. Он обессилел раньше и запросил пощады, а Она, смеясь, положила меня преградой у его бедра и, почти касаясь моего тела своим коленом, смотрела, как Он засыпает.
Я лежал меж ними, подобный стальной реке, и небо отдало мне синеву. Она приподнялась на локте правой руки, а кисть левой, на цыпочках указательного и среднего пошла по траве зелёного плаща к воде моего лезвия. Дважды едва коснувшись холода, как касалась ступнёй воды, пока мы с Владыкой хранили Её, она пошла будто вброд, и на миг я поверил, что я вода, но на четвёртом шажке указательный скользнул, Она вскрикнула, и Он сквозь сон отозвался на Её голос. Вскоре Она заснула, как спят их дети – с пальцем во рту, и задремал я, с засыхающей кровью на лезвии. Пятый Владыка не вытер меня – едва глянув, вбросил в опустевшие ножны, слишком свободные для меня – в них жил тяжёлый меч, под стать руке. Заметил ли он её кровь? Теперь я думаю, да.


Комментарий от кошки:

Как прросто, как всё просто. Ведь ты поверил им тогда, Маррк?

Зато теперь в какой покой не забеги - у всех мечи на ложе. Кухарка поссорилась с кучером и храпит возле него на соломе, отделившись тесаком - как у королей.


Ларец и Рубашка

Я реликварий. На моей крышке серебряная длань, и вьется виноград, и в четырех углах поют четыре райские птицы, а глаза у них аметистовые, оный же есть камень епископов. Я помню неспешные руки святых братьев, что выглаживали дощечки драгоценного красного дерева и полировали серебряные чеканки, собирали их воедино, неустанно и терпеливо. Я помню, как меня, нового, сверкающего, осмотрел сам настоятель Эдельберт. Среди всех реликвариев я был наибольший и наилучший – крупные несверленные жемчужины украшают меня, и дерево мое сварено в лучшем масле и натерто душистым воском. Меня выстилали лучшим лиловым шелком, но то, что я должен был вместить, было несказанно прекраснее лилового шелка, серебра и прозрачных аметистов. Я, пахнущий медом, маслом и ладаном, жаждал заблагоухать иными, неизреченными ароматами. Святые братья готовили, украшали и очищали меня, чтобы однажды доверить моим недрам честные нетленные мощи – ладонь святого Урия, исповедника и милостивца. Серебро сияет даже в бессолнечный день, светлая длань на моей крышке соразмерна и изящна. Изнутри же я полон скверны. Я лжереликварий, потому что храню лжесвятыню. Уж лучше бы меня сделали простым сундуком, и распутные девки прятали бы в меня свои юбки, промокшие от пота и любовных соков.

Моя госпожа не совершала греха. Они раскалили железо до вишневого цвета, а госпожа подняла его бестрепетно, как взяла бы розу. Железо опалило мои льняные нити, на моей груди отметина, а ее прекрасные руки остались нетронутыми. Ее грудь была тверда и холодна, когда она наклонялась к железу. Моя госпожа не совершала греха. Это Марк совершил грех, принудив ее к свадьбе. Она молода и прекрасна, а он стар и зол. Все рыцари знают его как человека коварного и недоброго, мужчины из свиты короля Артура говорили об этом и горевали, что столь прекрасная дама обвенчана с ничтожнейшим из рыцарей. Железо было раскалено до вишневого цвета!

Руки распутницы остались чисты, но рубаха ее смердит. Я пропах изменой, горелой тряпкой, мертвой кровью и ложной клятвой. Если она чиста и невинна, почему на ее рубахе запах двух вожделеющих мужчин? Почему ее рубаха пахнет крысой? Мощи праведников благоухают, и я хотел бы проникнуться этим небесным ароматом, в котором нет ничего земного и нечистого. Но пропитался плотским запахом, и эта вонь, въевшаяся в меня, преследует меня везде. Сквозь пелену этой вони, мне кажется, что серебро на моей крышке и стенках покрывается зловещей патиной, аметисты потускнели и чеканки выглядят убого и грубо. Брат Губерт, полировавший мои доски и натиравший меня воском, брался за работу, даже не омыв рук после постыдного самоублажения, и помыслы его были далеко не праведными. Вещь чувствует, о чем думает мастер, творя ее. Настоятель Эдельберт не раз стыдил брата Губерта за приверженность к дурному рукоблудию, но всякий раз прощал своего лучшего краснодеревщика. И серебро мое не цельное. На задней стенке лишь тонкие листки серебра лежат поверх грубой меди. В обители недостало серебра, а заканчивать работу надо было срочно. Маркусу Рексу потребовался реликварий, специальный гонец был послан в обитель, и выбор пал на меня.

Бароны в Корнуолле одеты как свинопасы, а король -- как бароны. Бароны в Корнуолле во всем подобны свинопасам, а те – своим свиньям, а Марк царит над ними. Не король Марк купил меня для госпожи. Отшельник, лесной старец, подарил Изольде пурпурное платье, и плащ, и сорочку из шелка, и меня, она надела меня на свое блистающее золотом тело. Не белорукой и белоплечей была королева, но смуглой, как орешник, как лесной дух, как старинная бронза. Так говорил Тристан. Год жизни в лесу истребил ее прежние одежды и позолотил ее прекрасное лицо и руки. Отшельник, лесной человек, принес ей обновы.
Моя госпожа заливалась смехом, гладя меня ладонью. Она сказала: «Из всех моих рубашек, от первой, крестильной, эта – белейшая. Ибо никогда еще не видела я рубахи, белее моей кожи, а эта – такова». И когда моей госпоже пришла пора выйти на пытку, она почтила меня своим выбором. Меня, белейшую из своих одежд. Их любовь сверкала ослепительней золотого шитья на грубой дерюге. Дерюге серой, как жизнь в Корнуолле. Однажды они все поймут. Они увидят золотое шитье. Они не смогут не заметить, что моя госпожа воистину святая. Они поклонятся мне.


Маркус Рекс! Ты был женат на распутнице и тем самым потворствовал ей. Ты не отослал ее к отцу и матери, ты не швырнул ее, как кость, тому псу, что покусился на нее. Ты привлек ее к себе на ложе и тем осквернил себя и свое королевство. Но зачем ты обездолил меня? Зачем ты заставил меня исполниться той же скверны? На моей крышке чистая серебряная длань. Во мне – паленая рубашка шлюхи, пропахшая крысой. Почему железо не казнило ее самое за бесстыдство? Она должна была визжать и корчиться, ее рукам полагалось покрыться волдырями от ожогов, волосам ее надо было бы вспыхнуть и завонять паленой шерстью. Бога нельзя обмануть. Божий суд – справедливый суд. Бог казнил ее рубаху. Почему железо не спалило ее лживых рук? Почему в меня насильно впихнули лживую реликвию?

Комментарий от кошки:

Сколько спеси в этой палёной тряпки. Наш двор ей нехорош, бароны как свинопасы, король как бароны. Интересно, где она успела наглядеться на других королей, крроме как там, у рреки.
Говорят, Она сняла плащ и платье и блио у самого костра, потом выхватила из огня раскалённою полосу, пронесла пять шагов и отбрросила невредима плотью, но в сожжёной сорочке.
А вечером, на пиру, король Артур, и вассалы его, и наши вассалы, все смотрели на неё так, будто она сидит только в сорочке...Маррк не позволил ей надеть платье, он укутал её своим плащом – в мягкое пурпурное сукно навсегда въелся запах окалины и палёного холста. Никогда больше мне не спалось на этом плаще спокойно. Он теперь совсем старый, но я лягу на его край, и потянусь всеми лапами, и засну, и… Маррк? Прикажи сшить мне подстилку из этого плаща.
Он вёл её в свои покои, обняв за плечи и, когда я метнулась ей под ноги, поддержал, сказав: - Смотри, даже кошка рада тебе. Я была зла, так зла – у тебя скверный нюх, Маррк. Даже поглупев от бешенства, я чувствовала извечный запах вранья от неё и свежий запах двух мужчин от рубахи. Ты обнял её сейчас, а Мальчик там, на берегу – я вижу его запах под запахом горячего железа, как вижу запах крысы в тёмном углу.
Она стояла, прямая, как деревянная святая в церкви, и мой Маррк, опустившись на колени, целовал её плоский живот. Снятую рубаху он разложил на кресле, расправив подол, темная полоса перечёркивала грудь, и точно в середину этой отметины я швырнула свою крысу – хорроший вепррь, Маррк?


Меч Марка

Узница ушла навсегда, а теперь я и сам узник, я сразу понял, что Служение окончено, когда Владыка оставил меня в ножнах. Это была не первая ночь без неё, но ощущение бесцельности существования заполнило меня. Неужели когда-то я проклинал эту Службу? Ночь за ночью ложился я меж ними - Страж и Охранитель, ежеминутно ожидая нападения, не позволяя себе даже той чуткой дрёмы, в которой пребываем мы от боя до боя, готовясь принять руку Владыки в момент, когда движение воздуха слева по моему лезвию подскажет - началось. Я знал - мы заложники во вражьем стане, за-Лож-ники? нет на-Лож-ники, а не супруги, и за границей меня на ложе враждебная кровь, ядовитое дыхание, смерть, влитая в целую пока кожу, опасное тепло, которое в моих силах отнять, но с каждой ночью уходила моя готовность, потому что не было атаки. Лишь один раз она протянула высоко надо мной свою узкую руку - я бы не достал и края рукава вышитой сорочки, и положила её на грудь Владыки. Я почти ощутил тепло его ладони на эфесе, но, не коснувшись меня, он перенёс её руку через границу, осторожно, как спящую змею. А ещё, помню, когда он стоял у окна, она оставила меня на ложе одного и подкралась к нему сзади - её руки слишком слабы, чтобы задушить его, но, кажется она попыталась - он обернулся в кольце её рук и разжал кольцо так, будто оно было из горячего железа, растянув её руки как перекрестье моей рукояти. - Никогда-никогда? - сказала она, и мягко высвободила руки, и, отвернувшись, подняла их к затылку и стала вить волосы в узел - такой тяжёлый, что голова её всегда чуть запрокинута назад. Тогда я понял, что Служение моё бессмысленно, что я не Оружие и Защита, а лишь барьер, формальная граница, меловая черта - сила не в моей трижды закалённой стали, а лишь в том почти беззвучном: - Никогда, - произнесённом в её белокурый затылок.
Ночь за ночью, год за годом ложился я на полотно простыни - только что разостланной, пахнущей ветром, заношенной, пахнущей потом и её притираниями. Раз в месяц меня будоражил запах её крови, А однажды - его. Порой меня касалось её колено, иногда откинутая во сне ладонь падала на лезвие плашмя - тяжело и тепло, а однажды, проснувшись раньше Владыки, она прогуливала свою руку по моему лезвию - лениво, как ждущий смены страж на стене, припадая на короткий палец, я отражал её розовые ногти, мерцание золотого кольца и двух перстней - красного, как глаз в моей рукояти и зелёного, едва заметный шрам на указательном - хотел бы я знать лезвие, причинившее рану. Я привык к её дыханию и запаху, к опасной позе сна - замерший бег с высоко поднятым коленом правой ноги - это колено и высунувшаяся из-под сорочки маленькая ступня иногда оказывались совсем близко, к сонным ударам её расслабленой руки, и только к разговорам во сне не смог привыкнуть. Кого она надеялась обмануть наяву, раз за разом повторяя чужое имя во сне?


Комментарий от кошки:

Кого ты наказывал, Маррк? Её или себя? За предательство, или за то, что Мальчик уехал навсегда? Знал ли ты уже, что его меч был ложью? Кому ты доказывал,что твой меч - не ложь?

Меч Тристана

Даже она была бы лучшим Владыкой. Я помню, как она вынула меня из ножен, чтобы очистить. Я потемнел от свернувшейся крови, чёрной крови драконьего сердца и ядовитой крови драконьего языка. Сердце дракона сродни огню, закалившему меня, очищенный, я приобрёл переливы мрачной радуги. Яд дракона сродни измене, будь я слабей, он бы изглодал меня, пережег в дрянную окалину. Дева вложила утерянную часть в моё выщербленное тело – я оставил эту часть в черепе врага, который тоже мог бы стать лучшим Владыкой. Её рука легко приноровилась к моей тяжести, когда она занесла меч над головой безоружного. Если бы я вкусил крови моего хозяина, никто бы не смог выстоять против меня. Я разбивал бы алмаз, как алебастр, я рассекал бы железо, как бересту. Если бы я вкусил его крови! Я простонал, когда она выронила меня, поддавшись на его жалкую улыбку. Я ненавидел их обоих, его голос и ее глупость. И себя.

Комментарий от кошки:

Бедный убийца, как должно быть обидно: выжить в драконьей крови и умирать от женской.
Никогда не видела ни одного дракона.



Кошка
Я тень в заповедном лесу, крадусь меж резных стволов - дубовых, липовых, ореховых, а под плаксивым ящиком - витые ножки из холодного гладкого камня. Я сама конь и всадник - медленно тяну вперёд длинную лапу, вжимаюсь теплом и пухом живота в пыль пола, я слышу твой неровный бег, Олень Королевы фей, - он громче нытья чашки и причитаний ящика, его не заглушат две лязгающие железки - слышали бы они друг друга... Готов ли ты стать моей дичью, хромой Олень Королевы фей?
Я стрела, я копьё, я праща в этой охоте, моё тело ещё летит и уже замерло, и вместе со звуком полёта в воздухе висит жалкий писк моего Оленя Королевы фей - старой, бесконечно старой, седой мыши с высохшим, невесомым, немыслимо давно переломленным хвостом, и ликующий вопль кубка, и непоправимый звон стекла о камень, и скрип двери чулана.
Сейчас я выйду к тебе, мой Марк. Я поймала его, мой Марк. Что за глупости - разбилась чашка, глупая чашка мёртвой лживой женщины? Пора забыть её Марк, спрятать сюда перстень, запереть чулан. Всё умирает, мой Король - даже дряхлые олени Королевы фей. Пойдём к камину...
(Я выхожу, гордо подняв голову, неся в зубах жалкое мышье тельце. Первый пинок застигает меня врасплох - я отлетаю к стене, теряя добычу и первую жизнь из девяти. Вторая. Третья. Мои рёбра сломаны, а на зубах уже собственная кровь. Четвёртая. Пятая. Моя мама сосчитала всего до пяти. Я сильнее ее… Шестая. "Дрянная кошка!" Седьмая… восьмая.)
Морок. Наваждение. Все мои жизни при мне - нет сломанных костей, на языке вкус только чужой крови. Я тень под дубовым табуретом, затаённое дыхание, меня нет-нет-нет.
О Марк, я не принесу тебе мою добычу. Отчего-то мне кажется, что ты не будешь рад ей сейчас.
Твои сапоги совсем рядом - левый испачкан, ты был на конюшне. Ты стремительно опускаешься на колени и голой рукой сгребаешь осколки. Осторожнее, мой король. Ты не заметишь, как я выскользну из чулана. В укромном уголке я выблюю комок белесой шерсти и кашицу из хрупких костей – Олени Королевы фей не пригодны для еды.


Кошка
Вот видишь Маррк, он теперь ничуть не хуже - я сама смотрела, как золотых дел мастер варил диковинный прозрачный клей из чешуи огромной рыбы и на глиняной форме собирал осколки (ты нашёл их все), а потом накладывал поверх сети трещин свою сеть - серебряные ветви терновника с золотыми иглами. Так гораздо красивей, да, Маррк? мастер сказал, что из него можно пить. Правда, он теперь совсем не говорит, но и не кажется мне мёртвым - может быть, онемел от счастья? Знаешь, Маррк, ведь это очень правильно - из посуды надо пить и она должна биться. Это было жестоко, держать беднягу пустым и целым. Вскоре ты отнесёшь его в чулан, к ларцу, рубашке и мечам - интересно, первый ещё в силах говорить?
Ночью к тебе придёт Браншьена, и тогда я отправлюсь проведать свои угодья - вепрей, грызущих вчерашний пирог, рысь, повисшую на окороке, и никаких оленей, а потом, когда ты отошлёшь её, буду касаться кончиками когтей истончённого стирками полотна твоей рубашки и кожи меж завитков седой шерсти - как смешно мало шерсти у тебя, Маррк, и дышать зрачками широко-узко - ведь это моё право?
Tags: книги, сказки, чукча-писатель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 39 comments