_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет (oxanasan) wrote,
_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет
oxanasan

Categories:

"Кофейная кантата" часть 3-я (мы с tikkey)

Лизочка пристраивала свой нехрустальный башмачок меж прокуренных трубок , бормоча заклинание «чистый фарфор – лучший фарфор», когда закурлыкал телефон, антикварный мир вздрогнул и все вернулось на круги своя. Анечка спрашивала, принимают ли сегодня, а то она еще коробку нашла, хочет принести. Ну так вот тебе, Золушка, еще полмиски чечевицы, сейчас мы еще и Анину посуду помоем. Общепит не брать, невзирая даже на слезы. Впрочем, Аня девочка простая, плакать не будет. Не возьмем мы, возьмут на помойке, куда и откочуют забракованные «все после сороковых».


Звякнул колокольчик, Лизочка улыбается, но улыбка подкисает, бледнеет и сходит на нет. Это не Аня и не случайный посетитель, это Валентин Петрович, ненасытный и вездесущий В.П. Специально под дверью караулил, что ли? «А это снова я, рады мне? Вижу, вижу, что рады! Вот верите, как сердце шепчет: зайди еще, вернись. Уж не вы ли, чаровница, по мне тосковали?» Лизочка бесконечно долго выполаскивает последний соусник и думает, не стоит ли по новой перемыть сервиз на дюжину персон? Валентин Петрович расхаживает вдоль витрин, содержимое которых знает назубок. «Отрадно видеть ваше прилежание, Лизочек! Ну неужто не отвлечетесь, не почтите беседой? Ох и в строгости держит вас Иннесса Феликсовна. Как смоляночку, право, только пелеринки не хватает!». Но тут его монолог прерывается, потому что Анечка спускается по лестнице медленно, наощупь, прижимая к груди тяжёлую коробку.

В коробке погромыхивало, высокую стопку тарелок девица бесхитростно прижимала подбородком, дно картонки опасно прогнулось. С криком: «Позвольте, милочка!» - Валентин Петрович галантно бросился навстречу. Тут плечи его и затылок странно напряглись и окаменели, он почти вырвал коробку у оторопевшей барышни, осторожно, как бомбу, опустил груз на табурет и выхватил тяжёлую невзрачную кружку. Длинные пальцы коллекционера заострились хищными когтями, впервые Лизочка увидела, как человек до синевы бледнеет прямо на глазах. Серую унылую кружку, облепленную венками и подплывшими буквами, он держал торжественно, как священную чашу.

- Это я сразу беру, без торга и разговоров. Что, хороша? Нехороша! Унылое убожество, вот это что, шир-пот-реб! – и голосом, предвещавшим великое и недоброе, возгласил: - Сие есть чаша крови московских дур и дураков. Позвольте представить вам, милые дамы, ходынскую коронационную кружку. Ничего не говорит? Пустой звук? Елизавета Александровна, не разочаровывайте меня, только не сегодня! Кровавая кружка, так их и называли, да-с. Всем пришедшим сулили кружку и пяток пряников в платочке. На дармовщинку и набежало желателей. Милочка, там у вас в хозяйстве не было тряпочки такой, с портретиками? Не припомните? - Он дрожащими пальцами любовно провел по серой пряничной короне. - «На память св.коронования».. Да-с, память долгая. Людей подавили – страсть, головотяпство сплошное. А кружечка-то с трещинкой. Как вообще уцелела? Вот сердце-то чуяло. Четыреста трупов по полицейской сводке, четыреста... А говорили, что за три тыщи, - бормоча, Валентин Петрович нервно мусолил кружку, оглаживал белесоватые бока, залезал пальцами внутрь, щупал донышко. Как умалишенный, с содроганием подумала Лизочка. При взгляде на ликующего мефистофеля ее отчего-то мутило.

Анечка, внезапно очнувшись, пискнула: «Так было что-то же еще у баб Нины! Я сейчас посмотрю, я мигом!». А навстречу ей, дыша духами и туманами, спускалась великолепная Инесса Феликсовна, своевременно и эффектно, как бог из машины. «Я, кажется, что-то пропустила? Валентин Петрович, что это с вами?» Мельком скользнула глазами по кружке, дождалась, когда Анечка хлопнет дверью, и бросила «Тридцать пять. Для вас, ладно, двадцать. Ну исключительно для вас...Двадцать и... тот ваш дамский мундштук фальшивого Фаберже. Не спорьте, будьте паинькой, и я сварю вам кофе. Или вы предпочтете ваш мерзкий зеленый чай? Состояние-то прекрасное, верно?». Валентин Петрович нехотя поставил кружку на столик, подошел к Инессе Феликсовне, склонился над ее рукой и мурлыкнул «Чаровница! Разорительница! Знаете, чем взять старика...». И оба скрылись за дубовой дверью с латунной ручкой. А Лизочка остолбенела. В неразобранной коробке сверкнул беззащитным серебром знакомый сливочник.

Валентин Петрович живет в склепе. В страшной мрачной пещере с климат-контролем. Там у него в стеклянных гробах томятся золоченые чашки, табакерки, фарфоровые собаки, старинные ноты, книги, которых никто не читает, трубки, которых никто не выкурит. Валентин Петрович приходит туда, зажигает бестеневые светильники и кружится, кружится среди мертвого своего богатства, как заводная балеринка, отставив напружиненную ногу в замшевой ботинке. А потом садится и прихлебывает зеленый чай из коронационной кружки. И туда же этот упырь запихнет Паульхена, навсегда ее Паульхена!

И тогда кроткая Лизочка совершает немыслимое. Она похищает сливочник из коробки и держит в руках, бережно, как птенца. А когда из офиса выходят замшевые туфли, опускает его между коленей, расправляя складочки и складывая ручки, как благовоспитанная юнгфрау. Паульхен лежит между ее коленками, в убежище из коричневой шотландки, тихо, как мышка, и оба смотрят, как Валентин Петрович, поводя носом, роется в опустевшей коробке, перещупывает немытые тарелки, рассеянно оценивает на просвет блюдечко костяного фарфора, ворчит «все не то, что-то же еще было! Да, Лиза, вы не упакуете мне кружку?». Лизочка сидит, ни жива, ни мертва, а Иннесса Феликсовна, не спуская глаз с пунцовой своей помощницы, сама достает из ящика буфета пупырчатый целлофановый мешочек. Медленно опускает кровавую кружку в фирменный коричневый пакет с бечевочными ручками, добавляет туда же костяное блюдечко как подарок от магазинчика, берет Валентина Петровича под руку и церемонно провожает гостя до самых дверей. Там, у дверей, она глубоким грудным голосом внушительно произносит: «Девочке ни слова, вы поняли? Для нее кружка стоит пять тысяч, и... вы же джентльмен, Валентин Петрович! Вряд ли сегодня мне принесут алмаз «Орлов», а если принесут – я отложу».

Вернувшись, Иннесса Феликсовна залихватски заламывает выщипанную бровь, наклоняется к Лизочке, заглядывает ей в лицо и конспиративно шепчет:

- Ну что же, деточка, так и будете сидеть, как баба на чайнике? Покажите же, что вы так пикантно спасали от нашего вурдалака?

Барвиха (бестиарий):

Привет, тихо сегодня как у вас. Мне, пожалуйста, кофе, а этому господину… сливок ведь нет? Только «Петмол»? Ой, все равно хорошо! Будем кутить – и в этого господина – сливочек! И мороженое с фисташкой! Саша, это Паульхен, наливайте смело ваши сливки. Я его сегодня своими руками мыла. У нас с ним любовь с первого взгляда – сначала я его спасла от рабства, да ещё таким пикантным способом, а я ведь приличная девушка из хорошей семьи. Потом я его выкупала, прилюдно расцеловала и несла, прижав к груди – ну теперь он просто обязан на мне жениться. Вам не попадёт за разлитие сливок в тару клиента? Где у вас камера – тут? Эй, смотрите-смотрите, это местные сливки, я их честно купила за пять эре, и буду пить из личного сливочника. Знакомься, Паульхен: это Саша - самый лучший в мире бармен. Стоишь ты на стойке «Бестиария», несомненно, самого лучшего в городе бара. Вот это, мой милый, камин. Самая прекрасное, что есть в «Бестиарии», не считая, конечно, Саши. Дома я тебе камин не обещаю, но есть печка-голландка, она тебе понравится – очаровательная особа, и младше тебя лет на сто.
- Вот картины: эта мне не очень, эта тоже не очень, а вот тут запутанное такое-непонятное-чудное я люблю. Саша, а что на этом рисунке? Ой, правда, саламандра? Которая не горит в огне? А я думала, она как ящерка, а она немножко как собачка. Саша, а вы знаете, что только настоящий художник может разглядеть саламандру в огне… это я у Дюма… по-моему, про Леонардо… И ещё, пожалуйста, Саша, сварите мне глинтвейн. У вас потрясающий глинтвейн, дома так не выходит, только сахару положите немножко больше, а то он у вас всегда получается такой мужской и суровый.

Её слова текут сквозь сознание, как вода по неглубокому руслу, иногда шевеля коряги, водоросли и волосы утопленников – на фразу о настоящих художниках он эффектно заломил левую бровь, а на упоминание Леонардо своевременно удивился: – Даже так?

- Ой, спасибо. Замечательно. И сахару сколько нужно. Кстати, знаете, Саша, я вас раскусила. Я недавно читала в одной книжке... Я вам принесу обязательно, если хотите, даже подарю... Там про то, как устраиваются в жизни всякие боги, в которых уже не верят. И знаете, в общем, все у них в порядке. Анубис, например, держит похоронное бюро, а Дионис... И не сбивайте меня с мысли… Саща, ну признайтесь, вы же тоже такой бог? Смотрите сами: камин – это жертвенник, а ещё мы постоянно что-нибудь проливаем в основном, вино, как положено. Ну и воскуриваем… воскуряем, не знаю, как правильно. Дайте пепельницу, Саша. Я вам немедля воскурю благовоние с ментолом. А ещё вы так красивы, просто даже неприлично быть таким красивым. Я бы решила, что вы Дионис, но он и так неплохо устроился. Или это Бахус неплохо устроился? Вот и магазин у вас рядом. А? Как-то Бахус популярнее, а казалось бы – жирный такой, просто неприличная туша. У нас в лавке целых два Бахуса, один чистый Рубенс, и ни одного Диониса. Я уже прожужжала в вас дыру? У меня словесный понос, да? Это от счастья. Мелочь казалось бы, сливочник, да - но такой славный. Я вам уже говорила, что у вас очень красивые руки? Нет? Ну так слушайте, в то больше не скажу, это вы меня просто напоили сегодня.


Бармен и не только бармен:

Это было не с Леонардо. Хотя парень из Винчи талантливо конструировал монстров – с ближайших денег вместо тех двух уродских драконов надо заказать копии его бестий – под серебряный карандаш и в тонких рамках. А саламандру в камине увидел Бенвенуто Челлини, тот ещё, кстати, мошенник, и немедля получил затрещину от отца – для памяти. Пять золотых содрал за карандашную почеркушку, и то уступил по дружбе, но рисунок того стоит. Саламандра с натуры – редкая удача. Всё-таки они поразительно беспамятливы и ленивы – всего пара тысячелетий – и ледяную саламандру, одним куском кожи которой можно затушить пожар, поселили в огонь. В новых сказках колдуны таскают её в карманах, как зажигалку.

Когда среди ночи вместо дремотного воздуха спальни в горло хлынул дым, он проснулся, наполняясь пониманием: убежище горит! Жена пробормотала что-то, не открывая глаз. Он снял с груди её тяжёлую, сонную руку, встал, схватил джинсы, и, уже балансируя цаплей, понял: бесполезно. У него всегда были скверные отношения с огнём. Можно сказать, с рождения.
Сквозняк из разбитого окна подкормил пламя, бледные язычки набрали цвет, яркие дорожки побежали к первой двери, проскочили над неплотным порожком офиса, потом зал винного – аппетитное дерево декоративных бочек, звон стекла - это лопаются бутылки, - одуряющий запах выкипающего вина, короткий смежный коридорчик, зал ресторана – вкусные скатерти, запертая витражная дверь убежища. Десять лет коту под хвост. Почему коту? Или козлу. Как тут кричат дети: «Дом горит – козёл не видит?!» А кто видит?
Саламандра проснулась, когда огонь, закусив ресторанными скатертями, принялся за лак столов.
Он почувствовал её пробуждение и шепнул:
- Кормись, девочка!
Ящерка билась о стекло изнутри, пока преграда не брызнула осколками, сбежала по стене, походя лизнула скамью – назавтра он заметит длинный тёмный след от ее языка и сам зашкурит дерево до белизны. И виноградные лозы в фальшивом расписном витраже двери поплыли, потемнели.
Через три часа всё было кончено. Серёгу, хозяина магазина, ресторана и бара, подняли звонком с постели, так он и примчался - в куртке поверх майки и кроссовках на босу ногу. Пожарные сматывали шланги, сонный сержант писал протокол о поджоге. Серега разлил по рюмкам водку:
- Ну, Сашк, повезло тебе. Офис мой – просто в угли, я тебе даже говорить не буду, насколько я влетел, и в ресторане - штук на тридцать ремонт. В магазине все бухло пропало, елки, а у тебя только проветрить – и открывай. Ты свечку сходи поставь, по уму. Неопалимая купина, блин. Кабак что ли переименовать? Не морщись, не стану. Цены, кстати, поднимай. Процентов на десять. Или на двадцать? Давай на двадцать. Там еще стекло на твоей картинке посыпалось, пожарные накосячили, а может, само лопнуло...
- Нет, она ещё вчера упала, прибрать забыл.


Лизочка допила свой кофе, украдкой облизнула стеклянную креманку, обтёрла салфеткой круглый серебряный сливочник и убрала свое сокровище в замшевую торбу. Осторожно заглянула в кожаную папочку, отсчитала деньги. Подумала – и добавила еще десятку. Радость у девочки, чаевыми швыряется. Слезла с высокого табурета, покрутилась перед зеркалом, пригладила кудряшки щеткой и потрясла головой, воссоздавая беспорядок.
- Спасибо. Саша, надеюсь, я не очень шалила?

Улыбнуться одновременно профессионально и интимно:
- Вам это к лицу!

Когда дверь за ней закрылась, он поставил вариться кофе – себе, прибавил звук в колонках, поиграл с частотами, пока вибрация ударных не начала отдаваться в дереве стойки, закурил: «Значит, книжка про богов. Десять лет на одном месте, пора – рано или поздно кто-то из клиентов подмечает твою нестареющую рожу. Обычно женщина, и никогда - жена. Ну почему в самый неподходящий момент всегда появляется какая-нибудь догадливая суканилгейман... Хотя в запасе еще лет семь... ну пять...»
На стенках чашки длинным языком лёг осадок. Потерявший вкус кофейный песок царапал нёбо. Он налил в стакан воды, прищурился, разглядывая жидкость на просвет, отмечая, как хрусталь прорастает рубиновыми прожилками, как цвет, сгущается и тяжелеет. Качнул стаканом, посмотрев, как ползут по стеклу винные «ножки». Отсалютовал камере: - Только один раз и только для вас – вечно молодой, вечно пьяный. Хайрете.

Николь:

Только у замызганной двери с двумя рядами звонков Лизочка осознала, что пришла не домой. Автопилот, ничего не поделаешь. На одном из звонков прямо по по белой пластмассе рамочки намертво выжжено: "Никольская О.". Виновато вздохнула (поздно! Коммуналка!) и коротко нажала квадратную кнопку.

Николь приоткрывает дверь на необходимые для Лизочкиного просачивания тридцать сантиметров и, не удивившись, шепотом инструктирует: «Лампочка перегорела, дети уложены, старухи на посту, так что строго в моём кильватере, соблюдая тишину и таинственность», - и зашагала, высоко поднимая колени, беззвучно напевая: «Мы длинной вереницей пойдём за Синей птицей...»

В комнате у Николь, как в пещере сорока разбойников - бардак, полумрак и полно сокровищ. Витражный фонарь где-то под потолком расцвечивает грязноватую, давно не беленую лепнину красным, жёлтым и лиловым. На стене светится шар пузырчатого стекла, оплетённый пальмовым волокном. Тьму он не рассеивает, зато красиво отражается тройным золотисто-зелёным пятном в старинном трюмо, заваленном книгами. Поймав Лизочкин взгляд, Николь гладит зеркало: «На днях оценщица из Русского музея облила его горючими слезами - смотри, аж шпон облез, но мы были непокобелимы - нас отсюда вынесут только вместе. Кофе?» И, не дожидаясь ответа, раздвигает дубовую столешницу - там, на хитро пристроенной полке, живут разнокалиберные чашки и блюдца, мисочки-бульонницы, широкие стаканы для виски, стопочки для сакэ зеленоватой растресканной поливы и старший брат Лизочкиного кофейника той же польской фирмы "Кристобель". Лизин пан Кристобель жил в ее семье сколько она себя помнила, и до сих пор сиял, как новый. Своего же красавца Николь хищно выхватила из случайной помойки года три назад, откипятила в семи водах, причем вместе с грязью бедняга лишился и скудного слоя серебра, но был вознаграждён за страдания новой ручкой. Вместо истлевшего изящества чёрного дерева теперь торчал кривой кусок отполированной яблоневой ветки.

Сидеть в коммунальной кухне, пока не сварится кофе, выше Лизиных сил: там на полу оторваны оргалитовые плитки и тараканы, одурев от света, крутят лапкой у виска - вы чего, сейчас наша смена! Но вот кофейник вернулся, на стол поставлены сахар-рафинад, старорежимный ликёр "Вана Таллин", тарелка с сыром (длинные брусочки волокнистого сулугуни, прозрачные дырчатые ломтики маасдама) и чашки – на сегодня приземистые, лилово-коричневой пористой глины снаружи, чёрной блестящей глазури изнутри, - Пришла вежливая кошка Бастардесса, вспрыгнула на третий стул, неспешно оценила сервировку, предпочла маасдам, выбрала кусочек, унесла в уголок. Лизочка достала из сумки Паульхена и пристроила его рядом с сыром, для красоты.
- Хорош? Ты просто не поверишь, как он мне достался.
- Только не говори, что ты за него отдалась, в остальное поверю. Совершенно твоя игрушка. Для меня он слишком блестящий - сама знаешь, я ценю зримые следы времени - не так грязь видно.
Отодвинув свою чашку, Лиза смотрит на чистенького Паульхена и кокетливо улыбается:
- Ника, и как ты только меня терпишь?
- Это у меня просто денег нет на саксонский фарфор, вот и компенсирую созерцанием твоей красоты, особенно за полночь, на сон грядущий. А так - с трудом, дорогая, с трудом. Сама понимаешь: совершенно невыносима подруга, ради которой надо разбирать срач и держать в холодильнике сливки. Но чего не стерпишь ради кофейного сестринства.
- Ради чего?
- А, то есть мой диск ты так и не слушала. А я-то старалась, переписывала тебе...
- Я слушала, я правда очень-очень слушала, я даже поняла, что это Бах.
- Прости, солнце моё, с тем что такая вся из себя Лизхен не знает немецкого, я не смирюсь никогда. Ну, ладно, только учти - это хромой на обе ноги подстрочник:
Кошки не оставляют ловлю мышей.
Девицы остаются кофейными сестрами,
И мамы обожают кофейные пары,
Бабушки упиваются тем же... кстати, может, еще сварим?
Кода:

Скормив «Индезите» чулки и блузку, Лизочка чистит зубы, принимает душ, позёвывая, переодевается в футболку и чистые «сонные носки», аккуратно складывает бежевый плед, отгибает одеяло в пододеяльнике с прошивками, тянет за угол и взбивает слежавшуюся за день подушку. Паульхен приглушённо поблёскивает за стеклом буфета. Лизочка щелкает выключателем, опускает голову на подушку. Нащупывает выключатель вновь и, выбравшись из ещё не налёжанного гнезда, идёт к буфету, открывает дверцу в бесцветном витраже, оглаживает серебряный бочок. Засыпает она, накрыв ночник платком, глядя на Паульхена, стоящего возде кровати на придвинутом табурете.
Её разбудит запах кофе и свет с непривычной стороны.

И на бис:

«Любезный друг, N* премилый городок, и я уже завёл несколько приятных знакомств, скрашивающих моё одиночество. С особой радостью посещаю я дом референдария Пауля Штилленберга, как ради приятности бесед с господином референдарием, человеком разумным и прекрасно образованным, так и ради дивного кофе, который готовит его супруга, прелестная Элиза. Не смейтесь надо мной, мой друг, и не щиплите многозначительно свою бородавку – при всём очаровании милой Лизхен (мне, в силу почтенного возраста, дозволено величать хозяйку дома таким образом), главным магнитом для меня является именно волшебный напиток. Смею утверждать, что даже в Вене не пил я столь прекрасного кофея…»

Писано сие совместно с любезным соавтором tikkey, закончено два часа назад, кофия выпито бессчётно.

По просьбам людей, лично знакомых с барменом-богом, в своей версии я поставила подлинное имя. Всё равно то, что питерский - "Бестиарий" самая что ни на есть московская "Барвиха" мы скрывать не собирались.

Использованные в тексте цитаты: подражание Фету, с которым к Лизочке приходит Николь - Виктор Топоров, о разбившейся трубке и о кофе - фрагменты подстрочников текстов на музыку Баха.

Предыдущие части: http://users.livejournal.com/_ksa/435782.html (1-я)
http://users.livejournal.com/_ksa/435990.html?mode=reply (2-я)
Tags: книги, сказки, чукча-писатель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 78 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →