_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет (oxanasan) wrote,
_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет
oxanasan

Categories:

Десять ангелов Мартенбурга. Ханс.

И ещё одна часть нашей с Тикки ба-альшой истории.
На этот раз Ханс - бывший наёмник, а ныне живописец:

-Парча, ну просто парча, вот руками - дерюга, а глазами - парча! - отец Питер уже третий раз то подходил к наброшенному на кресло облачению второго волхва, то отбегал, всплёскивал руками и головой крутил. - Ты же плут, чародей какой, Ханс, добрый обманщик! И как же это сделано?
- Ничего нет особенного, отец Питер. Я вырезал узор из старый пергамент и через вырезы... дыры... вытер одежду... такая смесь... жёлтая темпера на клею. Потом уже кистью я сделать вышивку, и якобы тут есть блик. Агнесса принесла бусы, хорошие, много. Пришить вот тут по вороту и вниз. А пояс будет настоящий, золотой - шить канителью, я знаю как, это недорого, мне уже обещали. Для третьего волхва платье из белый холст, с кистями на рукавах. Так как на одной картине великого Иеронимуса Босха. Еще белым шнуром рисунок, девушки сделают, и ещё московитский жемчуг, это дал Отто.
- Боже мой, жемчуг это же, верно, очень дорого?

-Дорого, но нет очень. Это речной жемчуг. Он мелкий, неправильный. Говорят, в Московии его премного.

Праздник приближается, набирает великолепие, загодя сияет дареными и одолженными сокровищами. Агнесса пожертвовала бусы, те самые, что ей вдова отдала за корову. Кроме жемчуга, щедрый господин Бейль посулил горсть бусин из богемского стекла - они гранёные и переливаются, как драгоценные камни. Ханс уже нацелился украсить ими ларец и чашу, великие дары царей с востока.



- А звезда? – вздохнул отец Питер. – Что у нас со звездой будет? Позолота с неё совсем облезла, я боюсь, если снег повалит - никто нашу звездочку и не увидит.
- Нет бойтесь. Дерево у неё без вреда, я проверил, а фальшзолото.... позолоту, да.... можно заново. А еще те бусы Отто пустить не на ларец, я тоже думаю, а вот так, по лучам звезды, да? О! Тогда они будут играть от любого света, даже от свеча.
- Но вот я всё сомневаюсь - не напугаем ли мы третьим волхвом. Всё-таки чёрный человек... Может быть, чёрными будут только слуги?
- Это уж как вы, отче, велеть. Но я лично сам видел не один раз мистерии, где волхв был весь черный, и никто нет был испуган – и есть еще - все знают, что это Ференц. А чёрное лицо и белая одежда, богатое платье - это очень хорошо, это красиво. Вот только надо будет перчатки, а то всё белое будет захватанный, это есть потешно для всех. Я думаю, на голову надо шапку или тюрбан, потому что у чёрных людей их волосы короткие и такие... как овечина... овчина. И ещё, я так подумал: первый волхв едет на осле, второй и третий - на конях, почему не сделать еще дивного зверя, дважды горбатого, - на таких ездят в Аравии, я знать? Он будет нести поклажа, очень потешно тоже. Голова его, я нарисовать, ее надо вырезать из дерева, обтянуть старая кожа, раскрасить, а тело можно сшить как попона из овчин... две старых шкур. Два человека влезть внутрь, а две их головы будут как бы два горба, мы сделать в шкурах дыры для смотреть и дышать. Это есть очень смешной трюк, все радоваться...

Ханс тараторил без умолку, махал руками, набрасывал на два кулака покрывало Девы, показывая, как будут торчать горбы диковинного аравийского зверя верблюда, как чудесно преобразят Михелевы бусы пожухлую и страшноватую звезду, какое роскошное действо можно будет устроить. И это наш голландец, который два слова подряд обронит – считай, речь сказал! Отец Питер диву бы давался, но повальное сумасшествие овладело всем городом без исключения, и имя ему было – Рождественская мистерия. Хор ангелов уже дважды собирался, чтоб разучить хвалебные песни, а до Адвента еще неделя. Когда стало понятно, что в Мартенбурге есть свой собственный, пусть и скромный, да живописец, готовый взяться за хлопоты и треволнения постановки, добрые горожане как с цепи сорвались. Девицы засели за иголки, простегивают крылья ангелу-вестнику, разукрашивают плащ Иосифа, и себе измысливают обновки. Цех хорохорится перед цехом, сосед перед соседом, а чем ближе к великому дню, тем жарче будут пылать страсти вокруг! И поди еще управься с ними со всеми!

- Ох, Ханс, что-то заигрался я с тобой, да так, что, боюсь, расстригут меня, как одного лотарингского каноника. Он тоже уж слишком увлекался мистериями.

- А... разве не вы сами будете царь Каспар

- Что ты, сын мой, куда мне лицедействовать? – рассмеялся отец Питер. - Наступлю на мантию, да и бухнусь Деве Марии прямо на колени! – но простодушный Ханс все стоял с вытянутым лицом: интересно, знай этот чудак с самого начала, что первым волхвом будет Отто, стал бы он с таким тщанием превращать древний упелянд в златотканую мантию?
– Шорник Готлиб мне спасибо не скажет, если я его среднюю дочку придавлю, да и мне хорошего мало – я ж ее крестил, а к весне хочу и обвенчать. С нашим, между прочим, младшим волхвом. Колени-то у неё выдержат, не столько во мне веса, но можно же младенчика напугать, а я ведь и его крестил. Это её племянничек, ее сестры младшенький. А если весной повенчаю, то, может, на следующее Рождество уже её сыночка в ясли положим. Правда, боюсь, если не повенчаем, младенчик всё одно будет: у Готлиба дочери такие – влюбчивые, упрямые. А судя по старшей, и плодовитые. Так что со свадьбой лучше не тянуть. Да и мне со стороны виднее будет - какая красавица у нас Мария, какой гордый эфиоп, и как твой дивный зверь верблюд в шкуре запутается. Но ты и не думай даже - если он запутается, все еще больше обрадуются.

Наступил Адвент. Перед дверью церкви в цветном фонаре с утра горела толстая свеча – и такие же маленькие фонарики плыли по улицам, это благочестивые горожане спешили на ранние мессы. На третье воскресенье выпал снег, отец Петр в древнем розовом орнате кропил прихожан водой, чтобы были чисты и белее снега, хор пел Laetare, и Ханс, готовя Дары к Пресуществлению, никак не мог унять дрожь в коленках – скоро, совсем скоро, и ведь не готово толком ничего. Еще бы месяц-другой – да где ж их взять!

На площади перед ратушей собирались парни, прикидывали, обсуждали, где поставить вертеп, как сколотить его, чтобы все влезли. Шутка ли – и Семейство, и волхвы, и слуги, да еще вола с ослом туда же пихать. Особенно кипятился Лотарь, подмастерье бондаря, – он непременно хотел тоже постоять в вертепе во время представления, хоть одной ногой, хоть на минуточку. Лотарю с братом досталась на двоих роль верблюда. Днями напролет господин городской живописец метался между сараем, где строились и расписывались декорации, закуточком в доме отца Питера, где хранились костюмы и утварь, домом Отто, куда собирались актеры повторять роли. Каждый вечер выяснялось, что кто-то забыл свои слова или время выхода, у кого-то от волнения приключилась желудочная хворь, каких-то чрезмерно любопытных подмастерьев, пытавшихся подглядеть в щелку между ставнями, отколотил буйный Лотарь со товарищи, и вообще все шло совсем не так, как представлялось в мечтаньях новоиспеченному мастеру мистерий. По ночам Ханс падал на постель и засыпал как убитый, чтобы проснуться с петухами и вновь кричать, горячиться, подмалевывать то дворец Ирода, то ангельские крылья, договариваться об очередности шествия, разбирать жалобы горожан, отвечать на тысячи вопросов, врать на ходу, от усталости насилу подбирая немецкие слова. Отец Петр уж и рукой на все махнул и сам прибирался в церкви, пока не пришли девицы и благочестивые вдовы, чтобы вымыть храм, отскрести от сала подсвечники и облачить Богоматерь в пышное Рождественское одеяние. Рождество прошло, прозвенело, просияло - и наконец настало Богоявление.

Утром великого дня господин городской живописец проснулся почти в лихорадке. Отец Питер лично обещал ему молитвенную помощь и силком заставил проглотить хоть что-нибудь, после чего отпустил с миром, и Ханс нырнул в бурлящий водоворот городской мистерии. Костюмы были заблаговременно осмотрены накануне, актеры при примерке веселились, как малые дети, шуткам и прибауткам конца не было. Теперь же всю веселую компанию охватил панический ужас - а волхв Бальтазар шепотом признался, что позабыл слова. Но деваться было некуда - город ждал. На Мессе благословили всех горожан, кто своим талантом и щедростью помогает прославить Спасителя, и отец Питер особо отметил музыкантов-ангелов и актеров, заверив, что ангелы святые, которых они будут изображать в мистерии, не оставят их без своей помощи ни во время представления, ни во весь будущий год. Лотарь с братцем приуныли, зато юная дочка Готлиба зарделась и расцвела, уверенная в особом покровительстве Приснодевы. Ханс все время до представления был как в тумане, что-то объяснял, кого-то успокаивал, орал в чье-то красное лицо, расставлял музыкантов и певчих, наряженных в белые ангельские балахоны, потом повалил снег. Площадь была битком-набита народом - горожане терпеливо ждали, когда грянет колокол, отмечая начало мистерии. И наконец грохнули барабаны, заиграли дудочки, и под легкий звон колокольчиков на помост выбрался белоснежный златокудрый архангел с огромными толстыми крыльями за спиной. Он повернулся лицом к публике, развел руками и начал:

Благая весть! Благая весть!

Рождается Спаситель днесь,

Ликуйте, горы и леса,

Пылайте славой, небеса...

"Громче, дерьма мешок! Громче! - шипел Ханс в бессильной ярости. - Ты же есть ангел, не драная дохлая селедка!" Ангел вздрогнул от неожиданности и заорал во все горло:

Мы издалека к вам пришли

И весть благую принесли.

И не судите строго нас,

Коль будет беден наш рассказ.

Публика разразилась одобрительными криками, хлопками, свистками, музыканты заиграли "К Деве Ангел снизошел", а в это время за занавесом толкались актеры, занимая свои места. Сыпал мелкий легкий снег, музыка вилась над площадью, горожане прихлопывали в такт и глазели на колыхания мешковины, размалеванной облаками и золотыми райскими кущами. На занавес Ханс много времени не тратил - и так сойдет. Раздались изумленные и радостные крики, возня, оживление - это с трех сторон через площадь шли три царя - белобородый старец, молодой мавр и муж из страны восточной. Юный ангелочек высоко вознес разукрашенную бусами и переливающуюся звезду, вслед за ним цари взошли на помост и встали в ряд, как объяснял им Ханс, чтобы люди вдосталь могли налюбоваться роскошеством и пышностью их одежд. У помоста, приплясывая от нетерпения, стоял сказочный зверь Верблюд и слуги с двумя огромными мешками и пальмовыми листьями - несметные богатства Востока.
Музыка смолкла, и белобородый Каспар громко возгласил:

Мы, три царя, пришли сюда.
Нас привела сия звезда.
Она сияла и блестела,
Как будто нам сказать хотела,
Чтоб мы, не тратя время зря,
Пришли на рождество Царя.

Архангел, глядя на толпу и честно стоя к царям вполоборота, вопросил их громким голосом:

Теперь скажите поскорей,
Что за дары Царю Царей
Вы привезли издалека?

Бальтазар сопел, молчал и топтался на помосте. Ханс готов был рвать на себе волосы от отчаяния, но тут смышленый Мельхиор шагнул вперед и, поклонившись, выпалил вместо собрата-мага:
От нашей сказочной земли
Мы три подарка принесли!

- Да! Точно! - перебил Мельхиора счастливый Бальтазар. - Так и есть!
От нашей сказочной земли
мы три подарка принесли!
Я Бальтазар, я черен ликом.
Я золото принес Владыке! - и для убедительности высоко поднял над головой мешочек с монетами.

Далее все шло как по маслу. Ангелочек-певчий, стоя на самом верху шаткой конструкции, затянутой тряпкой со звездами и означавшей небеса, затянул Gloria in exelsis, все подхватили, занавес раскрылся, и Мартенбург ахнул: перед ним на троне, прямая, чуть разрумянившаяся, с печальным и торжественным видом сидела Пресвятая Дева. Два ангелочка поддерживали ее широкое одеяние синего бархата. В центре композиции в высоких яслях на свежей золотой соломе, тепло укутанный, спал Младенец, и Иосиф Обручник с белой лилией в руках защищал Его сон. Весь город толпился на площади, молча и благоговейно созерцая эту сцену, и Ханс, ученик живописца, бывший ландскнехт, а теперь служка при церкви и сирота в чужой стране, вдруг понял, сколь щедр был Господь к нему, когда провел его сюда сквозь губительную метель из ледяных перьев.
Потом пришли пастухи - ангелы спросили их: кого вы ищете в яслях? Они ответили: Господа Христа. После занавес закрыли, и Архангел поведал, как царь Ирод, чтоб Христа убить, велел всех деток погубить, но Йозефу приснился сон, чтобы бежал в Египет он. Из-за помоста вышла Мария с младенцем, святой Иосиф посадил ее на ослика, и Святое Семейство покинуло Вифлеем. Вокруг помоста с песнею "Вот звезда сияет" прошли дети Рахили, на них внезапно бросились злые воины Ирода с громадными ножами, мертвые дети упали на снег. Архангел поднял их одного за другим - и увел за собой. Тем временем за занавесом приготовили последнюю перемену декораций - убрали ясли, вокруг трона встали ангелы с колокольцами, треугольниками и тамбуринами, за троном - три царя-волхва и Иосиф, сбоку уместился диковинный Верблюд и музыканты. На трон воссела Приснодева, держа на руках Сына, и началось шествие. Проходили цеха, мастерские, все кланялись, юная Дева в высокой звездной короне, замерзшая, но сияющая, с улыбкой кивала им со своего резного трона. Ханс сидел за темно-синим звездным небом, а мимо него тянулся целый город, и музыканты играли без остановки - как только хватало сил и дыхания? Скрипели шаги, гомонили люди, вскрикивали в изумлении дети, ухал барабан, рассыпались руладами флейты. Вот прошел доктор Теофраст, в черном с ног до головы, даже ландскнехтский его берет черный. Ханс вздохнул опечаленно: уж как одеться - это дело доктора, но неужто нельзя было сдержать свое вольнодумство ради святого Рождества? Ведь праздник же - а он ворона черней. Теофраст заметил Ханса, кивнул ему как другу, сцепил руки и встряхнул ими перед грудью в знак полного и безоговорочного одобрения действа. Когда шествие кончилось, все актеры - и загубленные дети, и злые воины, и слуги, и пастухи - вышли и встали перед помостом на поклон. И тут почтенный Каспар недоуменно спросил: "А Ханс-то наш где?" Ханс в это время давал себе два обещания: первое - непременно напиться этим вечером, да так, чтобы свалиться под стол и ни о чем не помнить! И второе - никаких больше мистерий, уж дудки, уж ни за что! Святой Иосиф метнулся за занавеску - растерянного и растрепанного Ханса вытащили на помост, и город разразился криками и рукоплесканиями в честь господина городского живописца, устроителя мистерии.

Ангел уснул, распластав крылья по закопчённой стене. Отвязанная борода Каспара мокла в пивной луже, Мельхиор, в съехавшем на бок тюрбане пил на спор с Иосифом. Одеяние третьего волхва безнадёжно погибло. Отличная шерстяная ткань, уложенный хитрыми узорами витой шнур, великолепие струящихся кистей – все это богатство было забрызгано грязью, залито вином и перемазано углем. Если после первой кружку молодой бондарь ещё помнил про своё эфиопство, то третья напрочь вышибла все из головы. Краска размазалась вокруг рта, на щеке и на лбу - Ференц то и дело вытирал рукавом потное лицо, добавляя новые чёрные полосы.

- Голландец, эй, Голландец, что же ты сидишь с пустой кружкой? Эй, пива нашему Голландцу, и пусть до самой Вены все завидуют - у них небось нет такого художника!
- Вы, ваше эфиопское величество, молоды ещё командовать, - трактирщик по большой дуге обогнул развеселившегося волхва. - И без ваших приказов понимаем, кому ещё налить, а кому уже довольно. И за чей счёт налить, тоже понимаем. Пейте, господин живописец, сколько душе угодно - вам всё бесплатно. А хотите не пива, а вина к примеру? Вот рейнское у меня уж очень хорошее. И вот я вам ещё скажу, очень бы хотелось заказать у вас картину. Можно и в новом стиле, а лучше бы в старом. То есть две картины - я и супруга. А про оплату бы договорились. Скажем, столоваться у меня хоть год могли бы.
- Я конечно. Я подумаю, и завтра, конечно... - трактир, кажется, превратился в корабль на средней волне и качался, не давая встать. В винном бокале дрожал и дробился свет свечи, и Ханс начал искать у пояса блокнот - так важно показалось зарисовать и бокал, и оплывающую свечу и оловянную тарелку с сыром.

- Ты, Ханс, теперь наш, - хлопнул его по плечу Михель. И даже не думай про свой Брабант. Чего тебе в этом Брабанте делать? Там, небось, живописцев на дюжину десять и не протолкнёшься, а у нас ты один. А надумаешь удрать - так мы тебя женим. Хорошую девку найдём, цепкую, чтобы не сбежал. А не девку, так и вдову отыщем - крепкую, с хозяйством. Или... - тут иерихонская труба его голоса ослабла... – Или она сама тебя найдёт.
В дверях стояла Агнесса, и, повинуясь исходящему от неё покою, весь трактир присмирел, качка утихла.
По пути к Хансу она подобрала со столов короны старшего и младшего волхвов, надела на руку, как огромные браслеты. Третью походя сняла с головы брата: - Поцарствовал - и будет с тебя. И чашу давай, пока в неё кто чего непотребного не сделал.
- Я вот что думаю, господин городской живописец, прибрать бы это всё. А то будете потом свои труды по канавам собирать. Вон ангел наш уже так напраздновался, что и со звездой до дому не дойдёт. Крылья снимай давай, - подёргала она за плечо ангела. Все стены ими уже обтёр.

Морозный воздух обжёг, но не отрезвил. Ханс пошатнулся, опёрся на древко звезды. Агнесса придержала его за локоть рукой, унизанной коронами. Другой рукой она прижимала к груди ларец и чашу, подмышкой устроились стёганые ангельские крылья.

- Если заранее подумать, - сказала она, - так можно прямо сейчас перья собирать. Так и объявим: мол кто гуся режет - хоть по десять перьев пусть тебе несут. А потом можно пришить будет. Или ещё как. Но чтобы уж наш ангел самый красивый был. Ключи-то от ризницы у тебя есть? Отца Питера сейчас будить негоже - тихонько откроем, тихонько занесём. А потом уж лучше ко мне иди - куда тебе такому при церкви ночевать. Что головой мотаешь? Что говорить будут? Поговорят и перестанут. А пойдёшь ты ночью по храму так бродить, так ещё неведомо чего набродишь, а прибирать с утра кому?

-С меня сейчас можно писать блудного сына во хмелю, - сказал он непослушными губами.
- Блудного сына в трактире сейчас с кого хочешь писать можно. А с некоторых даже и Ноя упившегося. Да вот только господин художник шибко пьян, кисти не удержит. И не моё дело господину живописцу советовать, но пить помногу ему не надо. У нас тут Ноев и без него довольно.

- Когда я был маленьким, в Брабанте представляли мистерию про потоп. Там был ковчег, и Ной, и сыновья его. Волны являли синим полотном. Голубей пускали из клетки, они летели...

- У нас небось такое не представишь. Корабль целый строить - это ж кто возьмётся... А Ференцу я завтра всё выскажу. Нет, чтобы сначала ризу снять, а потом набираться. Ничего, если не отойдёт - покрасим луковой шелухой. Не сумел ходить в белых, пусть в красных представляет.

В тепле её дома ноги отказали Хансу и он мешком сидел в кресле, пока Агнесса доставала из сундука старую перину и стелила её на прежнее место. Уже засыпая, он ощущал, как ловкие руки расстёгивают пряжки и распутывают шнурки.

Потолок был знакомый - тёмный, с закопчёнными балками, с которых свисали пучки трав и луковые и чесночные косы. Запахи были знакомыми - мяты и валерианова корня, полыни, череды, а ещё дыма и мёда, и совсем немного - кота. "Наглого и чёрного" - уточнила память. Это от корытца, что стоит за дверью. Если не лежать на полу, то и не почуешь.
На секунду Хансу почудилось, что весь этот год привиделся ему во сне, и лишь вчера была метель, и он стоял, опираясь на мушкет, тщась разглядеть сквозь режущие лицо ледяные перья, куда в одночасье пропали все бравые парни Клааса.
Скрипнули половицы. Перекатив по перине гудящую голову, он увидел Агнессу. Она шла босиком, в мятой рубахе тонкого полотна и нижней юбке, с небрежно, для сна, заплетённой косой. Легко подняла с пола на скамью таз. Потащила за рукав из воды его рубаху, потёрла побледневшее винное пятно. Плеснула в таз щёлоку из горшка, долила парящего кипятка из котла над очагом и неспешно принялась за стирку.
Плеск воды, запахи, тепло утаскивали назад, в дремоту. Ханс заснул и увидел Марию на дубовом троне - тонкие девичьи персты придерживают белое покрывало. Младенец выставил из пелёнок пухлый кулачок. Старший волхв, в старинном камзоле с длинными разрезными рукавами, приклоняет колени. - Осторожно, отец Питер, - хочет крикнуть Ханс, - не споткнитесь! За спиной Девы стоит повитуха - широкое лицо спокойно, губы едва тронуты мечтательной, сонной улыбкой, светлая коса убрана под чепец, в руках обливной дельфтский кувшин и полотенце.

- Ты таки сделал из меня волхва, Ханс! - улыбнулся священник. - Но у тебя я гораздо красивее, чем в жизни - такое достоинство. И волос ты мне написал много больше, чем оставил мне Господь.
- Я что вижу, то и писал, - упорствовал господин живописец.
- Если ты писал то, что видишь, то где башмаки у верблюда? Я, между прочим, очень помню: передние ноги были в деревянных, а задние - в сапогах. А вот наш Теофраст вышел, как живой. Что за волшебство - я хожу, а он следит за мной глазами.

-Это нет волшебство, просто трюк. Если зрачок вот так, совсем посредине, что он словно двигается. У доктора весьма красивое лицо - я хотел, чтобы потом, уже совсем потом, на наших детей с картины смотрело красивое лицо. Как этот город... - Ханс смутился и умолк,




Из каталога выставки "Золотой век немецкой живописи"

"Настоящим открытием, помимо привезённой из Мартенбурга ранее неизвестной картины Лукаса Кранаха Старшего, можно считать мартенбургский "Алтарь Волхвов". Это произведение создано творившим во второй половине XVI века мастером Хансом (так называемым, "Хансом Брабантским"). Имя художника связано исключительно с Мартенбургом, полтора десятка сохранившихся живописных работ и более двух сотен графических листов находятся в местном соборе и в частных собраниях и ранее никогда не экспонировались.
Биография этого мастера была издана в 1730 году году одним из его потомков, художником-гравёром Ульрихом Нойманном (ок.1698-1762гг) в собственной типографии. По преданию, Ханс Брабантский был солдатом-наёмником, оставшимся при городском соборе после ранения, и позже женившемся на местной уроженке Агнесс Бейль. Возможно, таким образом городские легенды трансформировали историю Ханса Мемлинга - немецкого живописца, осевшего во Фландрии. Этому мастеру так же приписывали военное прошлое, жизнь при храме и даже любовь к монахине. В подтверждение истинности биографии Ульрих Нойманн приводит цитату из ныне утраченной части "Летописи города Мартенбурга" и записи из церковно-приходской книги о браке Ханса, живописца, и Агнессы Бейль, вдовы, и крещении двух их детей.

Все три части "Алтаря волхвов" посвящены "Легенде о трёх царях". Левая створка отведена сюжету "Волхвы у царя Ирода", правая - "Явлению волхвам ангела", центральная часть изображает "Поклонение волхвов младенцу". Если правая и левая створки говорят о нидерландских корнях мастера, его приверженности старой фламандской школе и несомненном знакомстве с работами Ханса Мемлинга, Рогира ван дер Вейдена, а. возможно, и Иеронима Босха, то центральная часть - настоящий гимн городу, ставшему новой родиной художника.

Композиция картины очень проста: три волхва и их свита направляются к находящемуся у правого края картины вертепу. "Хлев" не имеет никакого отношения к настоящему хлеву - это крошечное сооружение, построенное без передней стенки, едва вмещающее в себя ясли для младенца, Мадонну, сидящую на некотором подобии деревянного трона, Иосифа и служанку (повитуху). Из-за спин героев выглядывает вол. Осёл привязан возле стены хлева.
Действие развивается линейно, горизонтально. Шествие разделено на три группы - волхвы: первый, преклоняющий колени перед Девой, второй, склонившийся и прижимающий руку к груди, третий, протягивающий на вытянутой руке круглый сосуд. Следом за ними - свита волхвов, держащаяся слитной толпой, но различимая благодаря костюмам, - особенно выделяется фигура слуги, ведущего верблюда. Третья группа, написанная с особым вниманием, - простые люди, пришедшие поклониться Младенцу. Без сомнения, мы видим своеобразный групповой портрет города.
В целом вся картина весьма близка «Снежному поклонению» Брейгеля. Сомнительно, что Ханс Брабантец был знаком с этой картиной. Скорее всего, сходство породила близость натуры - и великий Брейгель, и практически неизвестный художник из Мартенбурга написали сцену Поклонения, используя не фантазию, а память и наблюдательность. Каждый из них изображал не давнее событие в неведомом Вифлееме, а лишь несколько приукрашенную реальную мистериальную процессию. Реальность происходящего подчёркивает окружение: "хлев" выстроен на площади типичного немецкого городка, заваленные снегом дома плотно примыкают друг к другу, снег лежит на мостовой, и всю сцену мы видим сквозь снежную пелену.

Можно предположить, что среди толпы мы видим и самого живописца - в свите первого волхва выделяется фигура красивого молодого мужчины в чёрном камзоле, отороченном рыжим мехом, и в большом разрезном берете - так называемом берете ландскнехта. Возможно, этот берет должен символизировать солдатское прошлое художника. Но основным аргументом является не головной убор, а взгляд второстепенного персонажа, адресованный не сцене Поклонения, а зрителю. Подобный приём применялся достаточно часто. К примеру, мы можем наблюдать его в одном из «Поклонений» кисти Иеронима Босха.

Помимо "Алтаря волхвов", управа Мартенбурга предоставила восемь оригинальных картин Ханса Брабантского, одну копию, и двадцать четыре рисунка (из них восемь - эскизы алтарной композиции).



А вот с этой картины Босха наш Ханс взял костюм чёрного волхва:


А живописная манера у него должна быть довольно наивной. Вот такой, как у Синт Янса, к примеру:
Tags: мартенбург, сказки, чукча-писатель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments