_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет (oxanasan) wrote,
_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет
oxanasan

Categories:

Десять ангелов Мартенбурга. Картина.

Ещё один из наших с Тикки ангелов.Пора их отпускать:

Начало февраля. К вечеру сырую грязь присыпало мелкой белой крупкой - ни следа не осталось от роскошных сугробов Рождества. Сумерки, город опустел - все расходятся по домам, работа кончилась, завтра новый день, ну разве заглянуть доброму человеку в пивную, развеять зимнюю тоску. Отец Питер в последний раз осматривает церковь перед тем, как закрыть ее и пойти готовить ужин. Ханс провалился куда-то, с обеда его нет, а и был - толку с него мало. Смотрит невидящими глазами, мусор подмел - и сор с совка ссыпал мимо ведра, подсвечник взялся было чистить - и вот он, голубчик, так и валяется. Дров наколоть отец Питер его уж и не просит - не ровен час полноги себе оттяпает. Ну что ж, в прошлый раз все так же начиналось: не иначе как в голове у Голландца колокол забил - новую картину задумал. Убрав веник и совок и дочистив пару заляпанных воском подсвечников, отец Питер достает из кошелька у пояса ключ и смотрит на свою церковь - маленькую и уютную церковь Марии Тишайшей.


- Мастер Лукас! Я принёс вам обед!

- Благослови тебя Господь, Петер. И что же сегодня готовила твоя матушка? Тушёная капуста и кровяная колбаса! Дивная снедь. Вот только отчего её принесла не твоя сестра?

- Мама велела Лизе проветривать перины.

- Какая у тебя предусмотрительная мама, Петер. А к ужину, думаю, она велит ей чистить котёл или перебирать горох. Ведь по дому столько работы, прада?

- Да, мастер Лукас!

- Ничего, недели через три твоя сестра твоя вздохнет свободно. Да передай матушке, что Лизхен не единственная пригожая девица в Мартенбурге. Передашь?

- Не стану, мастер Лукас.

- Правильно. Не то твоя мама скажет Лизхен, что я назвал её уродиной, а это неправда.


Когда-то давно, когда славный мейстер Лукас был еще простым подмастерьем, он пришел в Мартенбург, и отец Бальтазар нанял вечноголодного, остроглазого, гораздого на затеи юнца писать картину для храма. Петеру было лет семь, и он, сущее ничто, сидел в ризнице тише воды ниже травы, готовый смеяться от счастья и тут же рыдать и боясь лишний раз напомнить о себе, чтоб не прогнали. Сидел и наблюдал за чудесами, как из цветных пятен вдруг рождается рука, бессильно опирающаяся на грубую кормушку. Как рассыпаются золотые волосы из-под сбившегося покрывала. Как Младенец тянется к усталой только что заснувшей Матери, а под темным потолком прокопченного хлева, точно голуби, примостились ангелочки - разноцветные крылья, пухлые ножки, развевающиеся ленты. Петер ходил за подмастерьем как приклеенный, был влюблен в этого шута горохового не хуже, чем сестренка Лизхен, а то и сильнее. Лизхен только фыркала и дергала плечиком, а Петер боялся помыслить, что будет, когда господин Лукас покинет город. Домашние уже слышать не могли о господине художнике, даже отец Бальтазар велел поумерить страсть к художествам и прицыкнул, когда его министрантик не в шутку заикнулся, что хотел бы уйти вместе с художником. И ушел бы, что интересно, хоть слугой, хоть собачонкой, - да жалко было маму.


-Мастер Лукас, а вы скажите маме, что хотите жениться на Лизхен, и она перестанет сердиться.

- Вот уж точно. И дядюшка твой про прострел забудет и венчать нас побежит скорее, пока не передумаю. Не подумай плохого, ягнёнок мой, я желаю твоей сестре хорошего мужа, но не себя. Во первых, для брака я слишком молод, во-вторых, не намерен застревать в Мартенбурге, а в третьих, приданое будет невелико. А я, малыш, рассчётливый парень.

-А почему вы не хотите остаться здесь?

- Потому что, Петер, я пойду от вас в Вену, а может быть, в Прагу и буду писать там что придётся - где вывеску, а где и алтарь. И каждая работа будет лучше прежней. Потом вернусь в родной город и получу звание мастера. А то пока я "мастер" только для тебя. А потом приду к маркграфу, курфюрсту или или к самому императору и напишу его портрет. Тут он сразу скажет: "Эй, мастер Лукас, ты славно написал меня. Будь моим придворным живописцем!" Вот будет дело по мне. У вас хороший городок, Петер, но для меня он тесноват. Да и тихий слишком. Дремлет, словно Матерь Божия на этой картине. Но ты не подумай, Питер, это неплохо. Многие и рады бы всю жизнь в такой тишине прожить. Скоро я допишу картину, покрою её тремя слоями лака, получу рассчёт и уйду, пожелав вам поменьше неспокойных гостей вроде меня. Особенно Лизхен.


Мастер Лукас пил пиво в трактире, зубоскалил с девицами, даже раз подрался с парнями, и Петер не знал, что и думать, когда видел своего кумира в самой плачевной компании. Было два Лукаса – и один грешил напропалую, не чурался крепкого слова, короче, был самым обычным, и даже похуже многих прочих. Петер знал, куда попадали такие парни: за ними приходил черт, и те - раз-два! - оказывались в аду. Петер ни за что на свете не хотел бы стать таким, как они, и за это братцы называли его малым попиком и сестренкой Петрой. Но в ризнице работал совсем другой Лукас, он весь преображался, даже волосы его становились другими. Перед этим Лукасом хотелось стоять на коленях, ради этого Лукаса Петер воровал из дома яйца, колбасу и пироги, этому, другому Лукасу, принадлежало сердце Петера. Сам художник как должное, принимал приношение и, с чудовищной скоростью сожрав все, лениво пропускал мальчишку в ризницу, а когда тот надоедал ему своим молчаливым обожанием, щелкал по лбу и гнал прочь.

- Эту картину я подпишу, как “Лукас Кронах”. Почему? Потому что Малеров и так хватает. Как соберётся подмастерья пекаря в живописцы сбежать – так и Малер. У нас это имя тоже новое. Дед убил кого-то, из города бежал и назвался Зибель. Отец Малером стал, а выучился на золотых дел мастера. А Кронах – так мой город зовется.
- Хороший, наверное, город?
- Так себе. Жить я там не собираюсь. Но знаешь, парень, я хочу, чтобы Лукаса из Кронаха помнили, когда и Кронаха никакого не останется.
- Это нехорошо, - грустно сказал Петер. - Это гордыня.
- Да, ягнёнок, это гордыня. Я хорошо умею вот это, - и Лукас постучал черенком кисти по картине, - и этим горжусь.

Умел, это правда. До самой смерти не забудет отец Петер, как из зеленовато-серой тени у ног Девы вдруг возник серый котенок. Такой же, как жил у них дома, ничем не примечательный, с темными полосками, белыми тонкими усами и круглыми глазенками, зеленее молодой травы. Котенок карабкался куда-то вверх, и Младенец смотрел на него, а Петер, смешавшийся и обескураженный, глаз не мог отвести от картины. Обычный котенок имел часть в Святом Семействе. Обычного котенка мастер Лукас почтил своей волшебной кистью. Не ангел, не единорог, не птица небесная - глупейшая и обыденная тварь земная веселилась как равная рядом со Христом. Лукас, уже взявшийся писать золотом тонкие нимбы ангелов и золотые волоски в их кудри, хитро покосился на обалдевшего Петера и одним махом пририсовал к лилейной ручке одного из ангелочков сияющую нить с бантиком.


Тогда его это обожгло и одновременно окатило благоговейным холодом, словно небо показалось из-за старой занавески. Сейчас бы он, старик, только усмехнулся - шалопай был мастер Лукас, не мог, чтоб кто им не восторгался - хоть девка-красавица, хоть младший ее братишка, дурак-дураком. А вот отец Бальтазар разозлился не на шутку, заставил бантик убирать, хорошо еще, против котенка ничего не сказал. Но Петер-то все равно помнил, и всю жизнь помнил, и показать мог всегда: вон она, эта ниточка, спускается из-под потолочной балки, где сидит ангел в белой рубашке. Уже когда Лукас Кранах ушел давно, и картина висела себе в церкви на гладкой каменной стене, а Петер готовился принять сан, зашел у них разговор с отцом Бальтазаром о дурацком Лукасовом бантике: грех или нет – эта полуязыческая, наивная вера, привязывающая к Небесам земное со всем его скарбом, хлебами, кошками и тряпками. Вот мейстер Альбрехт - он бы понравился отцу Бальтазару, это уж точно. И от Мадонны его тот бы никогда не отказался, куда там! На следующий же день и краски бы раздобыл, и все потребное - лишь бы не передумал великий Дюрер - уж он-то наверняка до шалостей бы не опустился, равно как и с глупым мальчишкой разговоры разговаривать погнушался бы. Наверное, это и правильно. Есть, кому золотые короны, суд, и честь, и всякое великолепие. Есть столицы и королевства, силы, престолы и власти. Мир пожирают войны, шьют-кроят невзгоды и бедствия, чтобы потом явились новые царства, величественней прежних, и так же пали. А в Мартенбурге, тихом городке, все не о том, все не так.


Тем временем сумерки совсем сгустились, в ночном небе проклюнулись неяркие звезды - к ночи прояснело. Идти пора, хватит сиднем сидеть. Вот о чем и быть ближайшей проповеди: святая красота малых сих, преображение и благодать. Правы кошки или нет, но Город спасается.
Tags: мартенбург, сказки, чукча-писатель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments