_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет (oxanasan) wrote,
_ksa - мать-настоятельница обители Санблюкет
oxanasan

Categories:

Марта, Магда, Марта...

Новая сказочка - кто уже видел сегодня в сообществе - проматывайте.
Потом ещё буду переделывать, но пока так.


Я просыпаюсь от грохота и шёпота одновременно. Грохот снаружи - кто-то колотит в дверь, как в райские врата, шёпот внутри: - Просыпайся, девочка, вставай, пока он не переполошил всю улицу... - и уже сердито - ну, вставай, растяпа, пока дверь цела.
Я свешиваю ноги с кровати - из-под подола нижней юбки (что это я легла одетой?) выглядывают узкие бледные ступни - без мозолей, с гладкими розовыми ногтями.
Набросив на плечи большой платок, я бреду к двери, на ходу заплетая растрепавшиеся волосы в косу, не спрашивая, отодвигаю тяжёлый засов и впускаю сырой воздух дождливого утра и гостя.


У него юное узкое лицо с крупным ртом. Непокрытые волосы влажно блестят и коричневая куртка на плечах потемнела.
- Гос..., а где госпожа Марта?, - спрашивает он.
"Тётя уехала" - подсказывает мне шёпот.
- Тётя уехала, - послушно повторяю я, - я - Магда, ученица.
Имя, произнесённое вслух, словно отмычкой вскрывает замок на моей памяти. Я не колеблясь веду гостя в комнату, киваю на дубовый табурет: - Ну, садись, рассказывай.

- Отец загулял, всё к девке одной ходит и ходит, подарки ей носит, серьги бабкины подарил и бусы стеклянные. Говорят, твоя тётка приворотное зелье делает, ну или отворотное, чтобы он, значит, от девки отвязался и к матери вернулся. Так ты, наверно, не сумеешь?
- Приворотное-отворотное, сам не знаешь, чего хочешь, - говорю я неожиданно сварливым старушачьим голосом, - Денег сколько принёс?
- Я не денег, я вот... - он разворачивает тряпку, осторожно выпутывая из неё маленькое ручное зеркальце в серебряной оправе, - это мамино. А если поможет - то и денег наберём, и две рубашки мать даёт - хорошего полотна.
Я почему-то уверена, что рубах - пожелтевших без носки, со слежавшимися складками, прячется в сундуке достаточно, и говорю: - Не надо рубах. Мёда пусть пришлёт, яиц, солонины или копчёного мяса...
Не таясь, я отодвигаю бархатную занавеску в углу - за ней всего-то и места, что для стола, покрытого изразцами, да полок, уходящих в темноту под потолком.
Пошарив на нижней, я достаю свечу в глиняном подсвечнике с блюдцем, огниво, две ступки - бронзовую и каменную и бронзовый пест. Двумя полками выше - заветные пять банок, узнаваемые даже на ощупь - первая - шершавая глиняная, вторая - низкая, зелёного стекла, третья - деревянная, четвёртая - обклеенная пергаментом, последняя - круглая, закрытая притёртой пробкой. Я встаю на цыпочки и тянусь изо всех сил и снимаю их по одной. Из первой набираю напёрсток искрящихся зелёных кристаллов и почти собираюсь стяхнуть в каменную ступку, когда в голове шелестит: "в бронзовую, дура"... Под медным пестом они дробятся легко, как соль. Тёмно-фиолетовый крупный порошок превращаю в пыль в каменной ступке. Похожий на человечка корешок скребу ножом, завитые рыжие лепестки просто растираю между пальцами - и пальцы и вся рука теперь пахнут остро и горячо.
- Какие у тебя красивые руки, Магда, - говорит Питер над моим плечом. От его куртки пахнет тяжело и сильно - "Кожа - вспоминаю я, - дёготь..." и отвечаю: - Руки как руки, - и зачем-то спрашиваю: - На сколько эта девка твоей матери младше?
- Да лет на десять, - задумывается он.
Я открываю последнюю банку - в ней лежит гладкий голубой камень, длиной с мой указательный палец. Я скребу его иголкой - раз и ещё раз - тоненькая струйка голубого порошка сыплется в ступку.
- Держи, - протягиваю я аккуратный пакетик.
- А это ему или ей?
- Матери это твоей. Пусть сегодня с тёплым вином смешает и перед сном выпьет. А завтра нарядится пусть - если в сундуке что из девичьих платьев осталось - так пусть и наденет, да с отцом повеселее будет...
Он прячет порошок в кошель, застёгивает куртку, я провожаю его до двери и задвигаю засов.
"Продешевила, - скрипит старуха, - и, окрепнув голосом: - Никогда больше не делай ничего при них!"
Я задёргиваю занавеску и смотрю в зеркальце - серые глаза, длинноватый нос, россыпь бледных веснушек на щеках. "Магда, - думаю я, - я - Магда".

В тот же день я принимаю ещё троих - двух старух и молодую женщину. Старухи, не слишком удивившись, рассказывают мне про свои хвори и забирают снадобья - мазь для суставов и травяной сбор. Женщина, едва увидев меня, всхлипывает и уходит.
Остаток дня я осваиваю дом - словно бы и знакомый, но слишком тесно заставленный и слишком чистый. Проверяю запасы съестного, роюсь в сундуках и ларях, перебирая штуки сукна, мотки кружева, пожелтевшие без света льняные простыни и рубахи, а потом зауживаю в поясе и в боках два платья и пришиваю кружевную оборку к чепцу - что я, в самом деле, как старуха...

Неделю я жду, что Питер придёт благодарить меня, но вместо него корзину снеди приносит мать - весёлая, говорливая, выглядящая старшей сестрой сына.
Потихоньку город привыкает ко мне - сначала зовут "Мартиным приёмышем", а потом просто Магдой. Через три года старушечий голос, то подсказывавший, то бранивший, умолкает навсегда, но я уже могу обходиться без его помощи - я знаю все рецепты, помню каждый закоулок и почти не путаю имена горожан. Лето сменяет зиму, год следует за годом, болезни за болезнями, зимой я пользую от простуды, весной - от лихорадки, летом врачую раны и змеиные укусы, потом опять очередь хрипов и лихорадки. Но среди бесконечных просьб всегда кто-то ищет приворотное зелье или средство от прострела, лекарство для зоркости глаз или для хорошей памяти, или чтобы в кабаке завтра на спор перепить всех - а что, если пари на хорошие деньги - так бывало и так. И тогда приходит черёд пяти заветных банок.
Содержимое их потихоньку убывает, но я не беспокоюсь. Когда от зелёной соли остался слой в палец толщиной, ко мне приходит загорелый незнакомец - в дорогой одежде, но с грубыми руками, и выменивает новую порцию - на порцию смеси с тремя скребками голубого камня. Смуглый торговец, остановившийся на постоялом дворе, прислал и вовсе чёрного мальчишку, который не знал языка и лишь показывал на пальцах "четыре", мешочек с корешками обошёлся в три, а рыжие лепестки я нахожу у торговца пряностями и покупаю за звонкую монету - особого толка в них нет, но они придают зелью горячий запах и вкус.
И только где взять замену голубому камню я не знаю.
Он потихоньку тает под моей иглой. Я не знаю, где его добыть, но, кажется, знаю, что он есть - не средство от прострела, не эликсир разжигающий похоть, он - чистое время, повёрнутое вспять, туда, где спина гнулась легко, а глаза видели зорко. Я понимаю это ещё до того, как через год после визита загорелого моряка меня навещает его сын - такой же загорелый, с той же жемчужной серьгой. Он приходит ко мне три вечера подряд, приносит коралловые бусы и большую шипастую раковину и учит варить кофе с перцем. Когда он уезжает, я думаю, не понадобятся ли мне собственные услуги, но Бог милостив, крови приходят в положенное время.
Иногда я подпускаю кого-то к себе поближе, но нечасто - что бы не думал город, я вовсе не похотлива. Или, словно глупый цыплёнок, бегущий за птичницей, никак не могу забыть первого увиденного мужчину - конечно, я встречаю его - в церкви, на рынке, на улице. Однажды встречаю и у себя на крыльце - он пришёл просить лекарство для младшей дочери.
Я даю ему средство от лихорадки и молюсь за чужое дитя, как ни о ком раньше не молилась.
Дважды мне предлагают взять ученицу - толстяк аптекарь, купивший щепотку порошка, расхваливает ум и память младшей дочери, а знахарка из соседней деревни, у которой я иногда покупаю травы, приводит внучку - молчаливую худую девочку с тяжёлым взглядом. Я дарю ей тесное для меня колечко с цветным стёклышком и отправляю восвояси.
Одиночество не тяготит меня, но однажды я отбираю у мальчишек чёрного котёнка с обрезанным хвостом. Я не слишком жалую кошек, а он - людей, так что лет пятнадцать мы вполне ладим.
Потом он уходит, и я его не ищу, только думаю иногда - а помогает ли голубой камень кошкам? Нового кота себе не завожу - теперь мой дом тих и безупречно чист.
Хотя глаза всё ещё остры, спина начинает болеть, но я держу её прямо, а вот суставы пальцев опухают и ноют, но я по-прежнему не реже двух раз в месяц толку для кого-то зелёную соль в бронзовой ступке медным пестом - от его тяжести запястье охватывает кольцом боли, медленными круговыми движениями растираю в каменной чашке лиловую пыль - теперь ноет вся кисть... От голубого камня осталась исцарапанная горошина - "Ничего, - думаю я, - на мою жизнь хватит".

Она приходит ко мне дождливым вечером, принеся запах мокрого сукна и кислый запах старости и ещё слабый отголосок знакомого кожаного духа - иначе и не бывает, если ты невестка, вдова и мать шорника.
- Спина разваливается, глаза слезяться, ноги, руки - всё болит, детям помеха только, зачем скриплю ещё - не знаю, прибрал бы уж Господь, - целый час я слушаю её жалобы, сочувственно киваю, подливаю кофе, стараюсь прямо держать собственную спину и жду, когда же она покончит с нытьём и достанет деньги. "Пять лет тебе довольно будет - думаю я, - Не больше" - уже предчувствуя единственный короткий скребок иглы.
- А и ты не молодеешь, - говорит она, затягивая шнурки кошелька, - знаешь, муженьку моему покойному ты нравилась - помнишь, он к тебе за приворотным зельем для матери ходил?, ловкая, говорил, руки красивые, если б не ведьма - женился бы.
- Завтра, - говорю я ей, тебе лекарство сразу не сделать, завтра приходи.
Я молча закрываю за ней дверь, иду в чулан, подвигаю к столу устойчивый табурет, снимаю банки по одной: зелёное, лиловое, рыжее, серое - и столько голубого, сколько есть. Влить прямо в ступку тёплого вина, взболтать, выпить одним глотком, поменять платье на полотняную рубаху и улечься под перину, подтянув к груди старые колени.

- Магда! Госпожа Магда, откройте! Да откройте, Господи, да живы ль вы?
Я сажусь на кровати - мои ноги, странно короткие, не достают до пола, я не вижу их под складками длинной ночной рубахи. Я накидываю на плечи платок и, подобрав подол, босиком бреду к двери.
- Ну слава Богу, а я уж... - говорит он, глядя поверх меня, и замолкает, опешив, - Деточка, а ты откуда тут? Ты Магде внучка никак? - сам себе отвечает он.
"Скажи нет, - шепчет в моей голове сухой спокойный голос, - скажи, что не знаешь откуда, что Магда украла тебя"
- Внучка, Ма-ата... - предаёт меня рот. Ему непривычно и неудобно - вместо пустоты между жёсткими гладкими дёснами язык встречает стена крепких молочных зубов.
- А бабушка где же? Ушла куда-то? На рынок что ли? А не оставила ли она лекарства для моего брата? От кашля? Порошочек, верно, какой-нибудь?
- Ставила! Сичас! - шепчу я, отступаю в комнату, прикрываю дверь, суетливо оглядываюсь, бегу по гладкому полу к бархатной занавеске.
- На второй полке с левого края, - обречённо подсказывает голос.
Нужная полка теперь недосягаемо высоко, но я влезаю на табурет, с него - на стол и беру перевязанный накрест ниткой пакетик из пергамента. Полкой выше сквозь толстое стекло банки виден гладенький голубой камень длиной в два моих мизинца.
Tags: сказки, чукча-писатель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 81 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →